Сергей? Опасен? Однако именно так Алексей говорил о самом Пинегине. Далее они шли в молчании. «Как к нему относиться?» – гадала она. Если судить о человеке по его поступкам, то его надлежит уважать. Конечно, присутствие этого немногословного, сдержанного человека успокаивало. Она посмотрела на его бесстрастное, с резкими чертами лицо, вспомнила, как они танцевали, и улыбнулась. Он идеально владеет собой: она вообразила, как он, терпеливый охотник, сидит в засаде, поджидая дичь.
Однако ему все же была свойственна некая отстраненность, природа которой от нее ускользала. И вот, когда доверие, которое они в эту минуту ощутили друг к другу, вселило в нее смелость, она внезапно обернулась к нему и сказала:
– Вы немного приоткрыли завесу тайны над своей жизнью, Федор Петрович. Но могу я спросить вас: во что вы верите? Верите ли вы в Бога, например? И что движет вами, когда вам угрожает опасность?
Она замолчала, надеясь, что не оскорбила его.
Он на миг вынул изо рта трубку, потом пожал плечами.
– Я верю в судьбу, – произнес он наконец. – Когда знаешь, что горец в любой миг может пустить тебе пулю в голову, то поневоле станешь фаталистом. – Он улыбнулся. – Это успокаивает.
– Вы не похожи на моих братьев, не так ли?
– Да, это правда. – Он задумчиво кивнул. – Ваши братья вечно надеются на что-то. А утратив надежду, злятся или впадают в апатию, махнув на все рукой, как Илья.
– А у вас нет никаких надежд?
Он обернулся к ней:
– Я же сказал, что верю в судьбу. Все происходит так, как должно произойти. Нам надобно только распознать свою судьбу.
Она отдавала себе отчет в том, как пристально он глядит на нее своими светло-голубыми глазами. Да, ее и вправду посетило странное чувство: с этим человеком она словно в безопасности, но вместе с тем в нем таится для нее какая-то угроза, и эта двойственность почему-то завораживала ее.
– Да, – сказала она, – думаю, я понимаю вас, хотя бы отчасти.
Он кивнул.
– Да, Ольга Александровна, – тихо произнес он, – думаю, мы понимаем друг друга.
Расценив последнюю фразу как комплимент и не до конца решив, как на него ответить, она протянула руку и едва дотронулась до его плеча.
Потом они отправились назад.
А почему бы и нет, в конце концов? Пинегин остался в одиночестве. Проводив Ольгу, он решил пройти по аллее до Русского и теперь сидел на одном из невысоких курганов у дорожки, наслаждаясь видом на монастырь с его озаренными послеполуденным солнцем золотыми куполами.
Почему бы и нет? В конце концов, он дворянин, разве не так? А эта женщина казалась ему необыкновенной, она была не похожа на других.
Он знал немало женщин. Вспомнить хотя бы ту еврейку, он тогда еще стоял с полком на Украине. Или черкешенку на Кавказе. Воплощение чистой красоты. Там он упивался дикарской жизнью, вдали от цивилизации с ее бессмысленной, невыносимой суетой. Были и другие. Но, страдая от бедности, он всегда сторонился дворянских дочек и ощущал неловкость в их присутствии. Он убеждал себя, что они пустенькие, поверхностные создания, не способные на глубокие чувства. «Что же может такая сказать мне, столь часто стоявшему на краю бездны, между жизнью и смертью?» – нередко размышлял он. Но Ольга была совсем иной. «Она знала страдание, – говорил он себе. – Вдруг она сможет понять меня?» Он подозревал, что, возможно, никогда более не встретит такую женщину.
Конечно, он был беден. Однако он заметил, что, когда другие бедняки женились на богатых, никто не думал о них дурно, напротив, ими даже восхищались. Кроме того, он мог предложить ей еще кое-что. Он же не какой-нибудь молодой глупец, единственное достоинство которого – несколько тысяч крепостных. Он сам мог о себе позаботиться, он ни в ком не нуждался и привык полагаться только на себя. Было и еще кое-что, тайна, которой он странным образом гордился: он никогда не знал страха.
Он тихо попыхивал трубкой. В самом деле, почему бы и нет?
Ее старший брат вернется через несколько дней. Если Алексей не передумал, то тогда он, Пинегин, сделает предложение его сестре.
Молодой Карпенко глядел на Сергея хмуро и озадаченно: с его другом происходило что-то странное.
Сергей испытывал что-то, некое глубокое внутреннее напряжение, некое томительное волнение, о причинах которого Карпенко мог только гадать. Он знал, что под маской, которую Сергей надевал столь охотно, будь то личина шалопая, склонного к безумным розыгрышам, или даже моралиста, яростно осуждающего политику царской России, скрывается тихая, поэтическая душа. Именно такого Сергея он любил. Он чувствовал, что именно этот сокрытый, никому не ведомый «внутренний человек» по какой-то таинственной причине охвачен загадочной нервной экзальтацией. Почему это случилось, Карпенко было невдомек.
А теперь он услышал от друга эту странную просьбу. Что же задумал Сергей? Почему он был так настойчив?
– Сделаю, что смогу, – пообещал казак, – хотя и не уверен, что от этого будет толк. – Он ошеломленно взглянул на Сергея. – Я просто не понимаю, для чего…
Сергей вздохнул. Как мог он объяснить это хоть кому-нибудь?
