Сочинение, которое Петр теперь принес Попову, лист за листом исписанные его нервным почерком, было страстной квинтэссенцией всех его мыслей. Это был призыв к социальной справедливости, почти религиозный призыв к человеческой свободе. Он с отчаянием говорил об угнетении, которое царило в Русском, – не столько телесном, сколько духовном. И все завершалось призывом к революции. Благородной революции.
На это сочинение у него ушел не один час, и теперь, насупившись, он ждал вердикта от своего наставника.
– Вы хотите сказать, – спросил Попов, – что народ может взять власть мирно, без кровопролития? Что угнетатели просто сдадутся без боя, когда народ откажется работать на них?
– Именно.
– Просто какой-то крестный ход получается, – заметил Попов.
– И действительно! – Петр просиял. – Мне бы это и в голову не пришло!
Попов внимательно посмотрел на него. Он не мог себе представить, как будет его использовать, но что-нибудь наверняка придумает.
– Я оставлю это себе, это может очень даже пригодиться, – сказал он. – Я покажу это в Центральном комитете. А пока подождите.
Петр Суворин зарделся от радости. Попов сунул листки в карман и повернулся, чтобы уйти. Ему предстояла встреча с девушкой Натальей и ее другом. Занятно, подумал он, будет ли это еще интереснее?
Когда Михаил Бобров добрался до деревни, он был весь красный. Арина была так настойчива, что он сразу же, чуть ли не рысью припустил вниз. Не знай он Арину всю свою жизнь, не поверил бы ни слову из того, что она сказала. Но сейчас, явившись как раз, когда Николай произносил последние слова своей пламенной речи, Михаил побледнел. Его собственный сын, стоя на табуретке, почти кричал:
– Поднимайтесь же! Берите себе бобровскую землю и все остальные поместья. Ибо это, друзья мои, и есть революция!
Значит, Арина была права. И все же даже сейчас он едва мог это осознать. Его единственный сын – предатель. Он хочет погубить отца и свою собственную мать. Вот как он заботится о родителях… Это было все, о чем в тот момент успел подумать Михаил Бобров. Потом он почувствовал, что Арина настойчиво дергает его за рукав:
– Глядите.
Он вдруг понял, что жители деревни молчат и смотрят не на его сына, а на деревенского старосту, – тот в сопровождении двух своих помощников мрачно направлялся к Николаю.
– В управу же потащат! – прошептала Арина. – В холодную! Барин, ну что ж вы не вступитесь!
Она была права.
Михаилу Боброву не часто приходилось быстро принимать решения, но теперь он это сделал. И в мгновение ока он понял, как поступить.
– Николай! – раздался его голос. Толпа удивленно обернулась. – Николай, мой бедный мальчик!
Он шагнул вперед, Арина за ним.
Он был внушительной фигурой, когда хотел этого. Толпа расступилась перед ним. Даже староста деревни и двое его людей заколебались, когда помещик подошел к своему изумленному сыну. Подойдя, Михаил сердито повернулся к селянам.
– Почему никто не сказал мне раньше? – прогремел он. Затем, повелительно кивнув старосте, добавил: – А ну быстро. Помогите мне. Его надо снять оттуда. Бедный мальчик.
Николай был так ошеломлен всем происходящим, что позволил им спустить себя на землю, и еще больше удивился, когда отец, одарив его жалостливой улыбкой, быстро взобрался на табурет и, изобразив смущение, обратился к толпе:
– Друзья мои, это моя вина. Я должен был предупредить вас. Мой бедный сын страдает нервным расстройством. Московские врачи рекомендовали сельский воздух и большие физические нагрузки. Вот почему он работал в поле. – Михаил печально покачал головой. – Похоже, лечение не помогло, и бред вернулся. – Он поднял руку и беспомощно уронил ее. – Это наше семейное горе. Нам остается только молиться о его скорейшем выздоровлении. – Затем Михаил с подчеркнутым уважением обратился к старосте: – Помогите с вашими людьми отвести его домой…
Последовала короткая пауза. Сработало ли?
– Мы, ваше благородие, арестовать его хотим, – неуверенно начал старший.
– Дорогие мои, – поспешил возразить Михаил, – ему нужен не полицейский, а врач.
Староста, казалось, колебался. Толпа не знала, чему верить. А затем раздался голос чудесной Арины – Михаил отчетливо слышал, как прямо у него за спиной она прокудахтала:
– Да он и маленький-то все, бывало, бредил. Я уж чаяла – вырос, попустило голубчика моего…
Слава богу, она поняла намек.
Толпа зашелестела. Это все объясняло: неудивительно, что поведение молодого человека показалось крестьянам ни на что не похожим. Раздалось даже несколько смешков.
Только староста деревни все еще о чем-то размышлял, затем неспешно подошел к Михаилу Боброву.
– А все ж приставу-то надо доложить, ваше благородие, – тихо сказал он.
Михаил посмотрел на него.
– В этом нет необходимости, – негромко сказал он. – Мальчику нужен покой. Он совершенно безобиден, и я не хочу, чтобы он волновался. – А потом, искоса взглянув на старосту, добавил: – Приходите завтра ко мне, и мы все обсудим.
