Наталья была очень горда собой, когда поделилась с семьей своей новостью. На то у нее были причины – ведь она добилась от Григория того, чего хотела.
Далось это ей непросто – приходилось постоянно преодолевать его нежелание и застенчивость. Это стало своего рода игрой, которой она была занята чуть ли не круглосуточно, едва ли осознавая, насколько эта игра превратилась в навязчивую идею. Как медленно они продвигались вперед после того первого поцелуя, пока Наталье приходилось терпеливо взращивать маленький цветок его доверия и привязанности; как неуверенно рос этот цветок на холодной, голой земле его пустой и неопытной молодости. И какое волнение она испытывала, обнимая его маленькое тощее тело и чувствуя, как он постепенно пробуждается к жизни. Что же получилось в результате ее столь долгих и терпеливых усилий? Была ли это любовь? Или привязанность? Наталья полагала, что да, нечто такое, коль скоро там, где прежде не было ничего, появилась жизнь. Главное, она теперь испытывала странное и удивительное чувство обладания. «Это мое», – думала она. И поскольку завершением этого процесса, расцветом жизни должно было стать замужество, ей казалось, что это и есть решение всего на свете.
Что же касается Григория, то он, собственно, позволил себя обхаживать. Постепенно их невинные объятия наполнились для него волнением, которого он еще не испытывал. По мере того как росла его уверенность в себе, росло и желание узнать тело девушки и познать ее. Он прекрасно понимал, что если он зайдет так далеко, если она пустит его в этот новый мир чудес, то они должны будут пожениться. «Ну ладно, возьму ее в жены», – думал он.
И что же? Он будет лежать рядом с ней. Все ее тело будет принадлежать ему. Эта мысль была настолько волнующей, что он рассмеялся. А что еще, что дальше? Дальше этого он почти ничего не мог себе представить, кроме одного. Как только они поженятся, он отвесит ей оплеуху и задаст трепку. Так он станет хозяином в собственном доме. Это было то немногое, что он знал о браке.
И вот солнечным вечером Наталья сообщила родителям радостную новость. Теперь, когда Григорий стал ее женихом, она чувствовала такую радость, что ей казалось, будто и все вокруг должны радоваться. Поэтому она была потрясена, когда, вместо того чтобы улыбнуться, ее отец побледнел и прорычал:
– Еще чего удумала!
– Но… – запнулась она в полной растерянности, – почему?
– Почему? Да голодранец он фабричный, вот почему! Что, земля у него есть? Лошадь у него есть? Ничего у него, кроме рубахи и портков! На черта мне такой зять?
Тимофей стукнул кулаком по столу. Потом повернулся к жене:
– Варя, Варя. Сначала ребенок этот, потом сын уходит, а теперь вот, новости. Что делать-то мне, а?
Он закрыл лицо руками.
Наталья посмотрела на мать – та побледнела и только покачала головой.
– Так ведь он же тоже не нахлебник, – заметила она и рассказала им, как славно бы было, если бы Григорий жил с ними. – Чай, с жалованьем в дом придет.
Однако после недолгой паузы ее отец простонал:
– А потом и ты брюхо нагуляешь, и куда все денемся?
– Дочка, а ведь в деревне есть парни тебе под стать, – мягко сказала Варя. – Своя изба – это важно, Наталья. Сама узнаешь.
– Так, про сопляка этого я чтоб не слышал больше, – перебил ее Тимофей. – Ноги бы твоей на этой чертовой фабрике не было, но… – Он беспомощно развел руками. Забрать дочь с фабрики он никак не мог.
Все и так это знали. Но Наталье было так больно, что она вдруг решила выложить все начистоту.
– Да чего уж, – тихо сказала она, – ясное дело, вам не надо, чтоб я замуж шла, кто ж тогда на вас горбатиться-то станет? А чтобы меня кто из деревенских просватал, с землей, так приданого за мной нет, а без приданого кому я нужна? Девок и без меня много, есть из кого выбрать. А я вам так скажу: люб он вам или нет, но я за Григория пойду.
Это было оскорбительно, но верно. Она повернулась, чтобы уйти.
– Тебе всего пятнадцать. Не благословлю! – крикнул ей вслед Тимофей. – И видеться с ним не смей!
Она выбежала на улицу и бросилась из деревни куда глаза глядят. Только на берегу реки она заплакала.
А в избе царило молчание – Тимофей сидел, обхватив голову руками, Варя хмурилась и осуждающе качала головой, а Арина, ни слова не проронившая за всю эту сцену, еще больше помрачнела. Теперь ей было совершенно ясно, что будущему ребенку Вари не жить.
Как оказалось, Попов мог легко и спокойно заниматься своими делами. Шляпы, альбома для рисования и аккуратных реплик насчет болезни Николая было достаточно, чтобы никто ни в чем его не подозревал. Да и какие могли быть подозрения, если он просто слонялся по рынку в Русском, делая наброски. Даже старый Савва Суворин видел его возле хлопчатобумажной фабрики и всего лишь бросил на него мрачный взгляд. Все это было более чем на руку Попову. Ибо он уже заметно продвинулся в своем деле.
