– Хоть кто-то хоть в чем-то ослушается, – заключил он, – и я зову полицию, а те уж точно усмотрят антиправительственный заговор. И ваш сынок с дружком своим и с Романовыми – все они отправятся в Сибирь, на каторгу, если не куда похуже.
С этими словами он повернулся спиной к трясущемуся Боброву и вышел из дома.
Несколько раз за последние сутки Тимофей и Борис Романовы снова и снова вспоминали о деньгах, которые надо бы попросить у Михаила Боброва, но Тимофей пока на это не соглашался. Поэтому он был удивлен, когда в середине дня его срочно вызвали в господский дом. Борис заявил: «Я иду с тобой».
Встретивший их Михаил выглядел испуганным и озадаченным. До этого он полчаса провел в комнате сына. Хотя Михаил теперь сомневался, что тот говорит ему правду, но, похоже, Николай действительно не знал, какими делами занят в Русском Попов. Однако признался, что у его друга есть ручной печатный станок. А этого вполне достаточно, чтобы отправить его в Сибирь, – подумал Михаил.
Глядя на обоих Романовых, стоящих перед ним, Михаил осторожно спросил:
– Скажи, Тимофей, а твоя дочь дружит с парнем по имени Григорий?
– Эх, Михаил Алексеич, – воскликнул старший Романов, – связалась девка, просто беда! – И он начал бы свою скорбную литанию, если бы Михаил не прервал его.
– Вот что раздавал этот Григорий, – сказал он и, показав ему листовку, прочитал неграмотному крестьянину несколько фраз из нее. При этом он заметил, что бедный Тимофей сначала смутился, потом до смерти испугался и растерялся, а молодой Романов, едва увидев листовку, побледнел как полотно.
Так, значит, все так и есть – Суворин был прав.
Михаил ровным тоном изложил требования Суворина. Хотя он и не упомянул напрямую о причастности своего сына к заговору, но пояснил:
– За всем этим стоит Попов. Похоже, он злоупотребил моим гостеприимством и обманул нас всех. На рассвете он навсегда покинет мой дом.
Затем, внимательно посмотрев на Бориса, он сказал:
– Ты согласен, что в отношении Натальи мы должны поступить именно так, как просит Суворин?
На что Борис с мрачным видом ответил:
– Согласен.
И именно в этот момент в комнату бодро вошел Евгений Попов.
На самом деле у Попова был беспокойный день. Сегодня утром он получил письмо, в котором на тщательно зашифрованном языке сообщалось, что крестьянская революция терпит крах. Повсюду деревенские жители вели себя так же, как в Боброво. Несколько деревень вызвали полицию, и весть о самом движении распространилась среди провинциальных властей. Несколько молодых идеалистов уже находились под стражей; ожидалось всеобщее подавление этого «хождения в народ».
Письмо встревожило Попова, но он привык скрывать свои мысли и чувства и теперь чуть ли не приветливо улыбнулся трем мужчинам в комнате.
Михаил Бобров не стал рассусоливать. С нескрываемым отвращением он рявкнул Попову:
– Ваша игра окончена! Суворин нашел ваши листовки!
И в нескольких словах он суммировал то, что сказал Савва.
– Ваши комментарии мне не нужны, – презрительно заметил Михаил, – потому что знаю, что вы будете лгать. Но до рассвета вы покинете мой дом, поэтому собирайтесь.
Однако как же хладнокровен был этот молодой монстр. Он даже бровью не повел, – напротив, он все еще улыбался, когда спокойно ответил пораженному Михаилу:
– Зачем? Я уже сказал вам, что уеду, когда захочу.
– Вы уедете завтра.
– Полагаю, что нет.
– У вас нет выбора. Суворин вас арестует.
– Допускаю, – пожал плечами Попов. – Я вижу, что вы все напуганы. Но право, вам не стоит волноваться. Все обойдется. – Он зевнул. – Я что-то слишком устал, чтобы ужинать. Кроме того, мне нужно написать письма. Но завтра к вечеру я точно проголодаюсь. Я действительно пробуду еще здесь некоторое время, – вежливо сказал он, повернувшись к Боброву, и пошел наверх.
На несколько секунд все трое потеряли дар речи. Это был какой-то абсурд. Затем Тимофей Романов беспомощно посмотрел на Михаила и спросил:
– Что же нам теперь делать?
Евгений Попов сидел в своей комнате и размышлял. Его спокойный отказ уехать был отчасти блефом. После тревожного утреннего письма и угрозы Суворина не оставалось никаких сомнений, что пора в путь. Но он не мог позволить этому глупому дворянчику и этим проклятым крестьянам – или даже Савве Суворину – помыкать им, Евгением Поповым. Он был революционером, стоящим намного выше их.
Так что же ему теперь делать? Во всяком случае, Попов всегда оставлял себе пути к отступлению: он был предрасположен действовать в двусмысленных ситуациях и, что бы ни замышляли эти люди, был уверен, что сумеет их перехитрить. Несколько минут он обдумывал свое положение, затем на его лице появилась улыбка. Подойдя к запертому ящику в изножии кровати, он достал оттуда рукописный документ. Затем, сидя за столиком у окна и постоянно сверяясь с этим документом, он начал выводить на чистом листе бумаги буквы и слова, что постепенно вернуло ему чувство уверенности. А потом, взяв новый лист, он начал аккуратно заполнять и его.
