Но она также не забудет его отца, их друга. Он бы так их и оставил там. И ей вспомнилось, что однажды сказал ей отец: «Учти, Роза, еврей никогда не сможет никому доверять. Во всяком случае, полностью».
Она и это запомнит.
Николай Бобров сказал себе, что слишком волноваться не стоит.
Надо признать, что сообщение от отца, конечно, встревожило его. Он также почувствовал укол вины. «Но когда я туда доберусь, все станет приемлемо», – рассудил он и вздохнул.
Ему предстоял долгий путь. Пока крытые сани везли его по широким улицам Санкт-Петербурга к вокзалу, Николай с удовольствием посматривал вокруг. Он любил этот мощный город. Даже в такой серый день, как этот, от города исходило какое-то сдержанное сияние. И следует отметить, что и сам Николай производил более чем благоприятное впечатление.
Как и любой джентльмен западного мира, он носил сюртук, несколько более короткий, чем было принято в предыдущие десятилетия, с единственным разрезом сзади и двумя маленькими пуговицами на пояснице, обтянутыми материей. Брюки у него были довольно узкие, из очень плотной ткани, и поколению помоложе они могли бы показаться весьма небрежного вида, так как мода заглаживать на брюках стрелки еще не вошла в обиход. Его ботинки были начищены до блеска. На жилете у него висела золотая цепочка от карманных часов. Его рубашка была белой с жестким съемным воротником, на шее – узкий шелковый галстук в горошек, завязанный свободным бантом, что придавало Николаю отчасти артистичный вид. Единственными чисто русскими предметами его одежды были большая шинель с меховым воротником, которую он расстегнул внутри крытых саней, и меховая шапка, лежавшая на сиденье рядом с ним.
Николаю Боброву было тридцать семь лет. Его волосы и аккуратная остроконечная бородка, которую он холил, преждевременно поседели. Его нос, казалось, стал еще более орлиным; но морщин на лице было мало, и оно все еще казалось таким же открытым, как когда он был студентом и агитировал крестьян своего отца за новую жизнь.
Какими далекими представлялись те дни. В настоящем Николай был семьянином. У него были сын Михаил, названный так в честь деда, дочь, а в прошлом году родился еще один ребенок, мальчик, которого назвали Александром. Если бы теперь его спросили о политике, он, конечно, ответил бы в общих чертах: «Я либерал».
Если революционный пыл его студенческих лет довольно быстро угас, то в этом нет ничего неудивительного. Николай никогда не забывал унижения, испытанного им в 1874 году. Вскоре после того он признавался: «Крестьянам это было неинтересно». Он и себя чувствовал так, будто Попов его обманул. «Он был просто авантюристом, сделавшим из меня дурака», – сказал он родителям. А несколько лет спустя, когда террористы убили царя, он только грустно покачал головой. «Даже царь лучше хаоса», – заявил он на сей раз. К этому он добавлял: «Когда-нибудь Россия станет свободной и демократичной, но, по правде говоря, мы к этому еще не готовы. Это случится не раньше чем через поколение; может быть, через два».
До сих пор, слава богу, в России было тихо.
Так же тихо, как и теперь. Сразу же после убийства отца революционерами-террористами новый царь Александр III повел себя решительно. Активисты преступной «Народной воли» были арестованы и казнены; старый добрый реакционер, граф Дмитрий Толстой был возвращен на пост министра внутренних дел и вскоре организовал особую полицейскую службу, состоявшую из не менее чем ста тысяч жандармов. Царским указом в большей части Российской империи временно было введено военное положение. Оно действовало уже десять лет – но, как любил говорить Николай: «Когда в России наши правители делают что-то хорошее, то заявляют, что это навсегда, а потом отменяют. А когда они делают что-то плохое, то заявляют, что это временно, но получается – навсегда!»
Существовали цензура и внутренние паспорта; в университетах были запрещены все студенческие организации; в сельской местности были назначены новые чиновники, называемые земскими начальниками, чтобы вершить государственное правосудие над крестьянами без помощи независимых судов. И самое совершенное выражение официальной позиции дал обер-прокурор Святейшего синода, который, отвечая на вопрос о роли правительства в образовании, ответил: «Чтобы люди ничего не выдумывали».
Это было полицейское государство. И все же, размышлял Николай, может, это и к лучшему. По крайней мере, был порядок. Правда, случилось несколько забастовок; правда, на юге прошли еврейские погромы. Этого нельзя было одобрить. Но бомб больше не было. И при виде зимнего города ему вдруг пришла в голову мысль, заставившая его улыбнуться.
