– Согласно классическому марксизму – нет. Но, как я уже сказал, есть две точки зрения. Другая, которую даже сам Маркс признавал возможной, заключается в следующем. Вот, сами подумайте, Николай. Что, если Россия – особый, уникальный случай? Прогнившее самодержавие, слабое дворянство, полностью зависимое от царя и не имеющее собственной экономической власти, мелкий, едва развитый средний класс и крестьянство, традиционно объединенное в общины. То есть шаткий, устаревший режим – ничего общего с Англией или Германией. Так что в России может внезапно случиться революция, которая сразу же приведет к какой-нибудь примитивной форме социализма. Никто точно этого не знает.
Николай слушал его как зачарованный.
– А вы сами как считаете? – спросил он.
Попов пожал плечами:
– Как вам известно, я не верю в крестьян. Я считаю, что, согласно учению Маркса, Россия должна сначала пройти через буржуазно-капиталистический строй. Только после этого может последовать пролетарская революция.
– Значит, вы полагаете, что здесь революции не будет?
– Я уверен, что нет.
Все это время Ульянов молчал, хотя раз или два, когда Попов говорил о Марксе, адвокат согласно кивал. Однако теперь он заговорил – очень тихим голосом:
– Марксизм, безусловно, прав. Но мы должны помнить, что Маркс тоже был революционером, а революция – это дело не только теоретическое, но и практическое. – Он глянул на Попова. – Россия, конечно, отсталая страна, но промышленность сейчас развивается очень быстро. Класс пролетариата растет. Основные марксистские условия для революции могут сложиться в России и при нашей жизни. И тогда – что архиважно – пролетариат будет нуждаться в знаниях и руководстве. Ему в центре понадобятся обученные кадры профессионалов, иначе ничего не получится.
Это было сказано тихо, но уверенно. Николаю стало совершенно ясно: этот адвокат, высказав свое взвешенное мнение, абсолютно уверен, что оно неоспоримо.
Николай внимательно рассматривал Ульянова. Вот они, кадры революции, – вожди или новые люди, как они с Поповым называли себя много лет назад. И вдруг, вспомнив споры с собственным отцом в те дни, он спросил этого странного вида молодого человека:
– Скажите, а могут ли ваши кадры применять какое-либо насилие для содействия революции?
Адвокат задумчиво погладил бородку:
– Я бы сказал, что да.
– Включая террор?
– Если это на пользу дела, – спокойно ответил Ульянов, – то почему бы и нет?
– Я просто поинтересовался, – сказал Николай.
После этого разговор перешел на другие темы. Николай попытался еще хоть что-то разузнать о том, чем занят Попов, но безуспешно, а затем Ульянов объявил, что устал и собирается удалиться в свой вагон.
Однако как раз перед тем, как они расстались, случился короткий разговор, который почему-то потом постоянно всплывал в памяти Николая. Они обсуждали голод в стране, и он рассказал им о письме своего отца.
– Совершенно верно, – сказал ему Попов. – В центральных губерниях дела обстоят ужасно.
И тут заговорил Ульянов.
– Это большая ошибка, – заметил он.
– В чем именно? – спросил Николай.
– В том, чтобы пытаться исправить ситуацию с голодом. Мы ничего не должны делать, чтобы помочь крестьянам. Пусть они голодают. Чем хуже обстоят дела, тем слабее царское правительство.
Это было сказано совершенно спокойно, без тени раздражения или злобы – бесстрастным, будничным голосом.
– Он уже неделю это твердит, – засмеялся Попов.
– Я прав, – ответил адвокат тем же тоном. И Николаю пришло в голову, что именно отсутствие эмоций могло бы сделать этого занятного чуваша довольно опасной личностью.
Расстались по-дружески. Николай подумал, что, возможно, никогда больше не увидит ни того ни другого. И он, конечно, не мог себе представить, что этот лысеющий адвокат с маленькой рыжеватой бородкой, от которого то ли веяло, то ли не веяло чем-то опасным, когда-нибудь станет во главе революции.
Любимое занятие тех, кто изучает русскую историю, – выбирать, в соответствии со своими собственными представлениями, определенный год, с которого якобы и начался – и, возможно, был неизбежен – русский революционный процесс. «Вот когда все действительно началось», – скажет такой историк-любитель.
Однако для Николая Боброва в этом смысле оказался важен даже не год, а один-единственный день, когда имела место маленькая домашняя сцена, свидетелем которой был только он сам. И хотя впоследствии он участвовал во многих знаковых событиях, происходивших на сцене мировой истории, именно к этому маленькому и никому, кроме него, не известному эпизоду он всегда мысленно возвращался и говорил: «Это был день, когда началась революция».
Это произошло примерно через пять месяцев после разговора в поезде.
Если Николай и задавался вопросом, не преувеличивает ли его отец Михаил Бобров трудности в Русском, то это подозрение умерло в тот же день, когда он туда приехал.
