И слова революционера привели его в бешенство не своим смыслом, а потому только, что, как видел Александр, слушатели были впечатлены. «Неужели все они такие же глупцы, как мой отец?» – удивлялся он. И он испытал жгучее желание разоблачить Попова, бросить ему перчатку и унизить его.
– Я слышал, что все ведущие революционеры – евреи, – сказал он тихо, но отчетливо. – Это правда?
Это была осознанная дерзость, своего рода обобщенное оскорбление, которое любили использовать правые, дабы разозлить и евреев, называя их всех чохом революционерами, и революционеров, называя их всех евреями. Наступило ужасное, неловкое молчание.
Но Попов, глядя на покрасневшего юношу, только усмехнулся.
– Ну конечно, и Троцкий, и Роза Люксембург – евреи, – сказал он. – Как и несколько других, по моим впечатлениям. Но пока, мой друг, я должен сказать вам, что евреи составляют меньшинство в нашей партии. Заметьте, – добавил он, подмигнув Петру Суворину, – Ленин, который сам отнюдь не славянин, всегда говорит, что единственные умные русские – это евреи. Так что вам придется сделать из этого свой собственный вывод.
Попов ловко разрешил эту ситуацию, и компания благодарно рассмеялась. Александр почувствовал, как большая рука Владимира Суворина легонько, предупреждающе сжала его плечо, но в данный момент он проигнорировал даже своего героя.
– А как насчет терроризма? Я слышал, что за некоторыми взрывами стоят большевики и что они также совершают грабежи.
На самом деле эти обвинения были совершенно справедливы. Ленин в то время оправдывал оба метода, чтобы максимально подорвать устои режима и раздобыть средства для большевиков, – сей факт смущал таких партийцев, как Петр Суворин, которые пытались скрыть это.
– Я тоже слышал о таких случаях и об экспроприациях, – мягко ответил Попов. – Но я толком ничего о них не знаю.
Теперь рука Владимира опустилась на руку Александра, крепко сжала ее, и юноша услышал, как этот великий человек прошептал:
– Довольно, дружок…
Но юноша еще не закончил.
– А знаете, я вас уже видел раньше, – сказал он, повышая голос. – Когда вы подстрекали рабочих на фабрике человека, в дом которого вы теперь осмелились прийти. Но тогда вы избегали встречи с ним. Вы назвали другую фамилию – Иванов – и убежали, как собака. Так сколько у вас фамилий, господин Попов?
На мгновение, когда Попов обратил на него свои зеленые глаза, юному Александру показалось, что он смотрит на змею. Но затем, очень спокойно, этот большевик ответил:
– Печально, что в течение долгого времени – поскольку любая оппозиция в России находится под надзором полиции – многие люди вынуждены использовать несколько фамилий. У Ленина, насколько мне известно, их более сотни.
Попов хотя и казался спокойным, но побледнел.
– Значит, вы отрицаете, что вы вор и трус? – в страшной тишине продолжал Александр.
На этот раз Попов ничего не ответил, а только еще какие-то мгновения смотрел на юношу с полуулыбкой, пока госпожа Суворина, непринужденно хохотнув, не увела его.
– Ты нажил себе опасного врага, – несколько минут спустя предупредил его отец. На что юноша только угрюмо ответил:
– Предпочту быть его врагом, чем иметь эту гадину в друзьях.
Несмотря на выходящие за рамки приличия выпады Александра, впоследствии все согласились, что вечер удался. Действительно, это было одно из тех особых событий, которые в течение долгого времени и по разным причинам остаются в памяти всех заинтересованных лиц.
Для Николая Боброва это был вечер, когда его сын стал врагом Попова. Для госпожи Сувориной это была встреча, в результате которой спустя полчаса этот необычный рыжий большевик обещал еще раз посетить ее салон, когда будет в Москве.
Что касается одной супружеской пары, для нее этот вечер запомнился тем, что за ним воспоследовало.
Едва выйдя из дома брата, Петр Суворин повернулся к жене и, не скрывая своего любопытства, спросил:
– О чем это говорил с тобой Владимир?
– Ой, ничего особенного.
Он подождал, но она больше ничего не сказала.
– Должно быть, что-то случилось, – предположил он. – Ты выглядела расстроенной.
– Разве? Я не… Нет, ничуть.
Почему даже теперь его дорогая жена при этом безобидном упоминании о разговоре с братом вдруг чуть не расплакалась? Владимир наверняка не мог сказать ничего такого, что могло бы причинить ей боль.
– Я считаю брата человеком добрым, – сказал он, чтобы посмотреть, будет ли какая-нибудь реакция с ее стороны. – Люди говорят, что он мудр, – на всякий случай добавил он.
А потом он получил ответ, который навсегда запомнил, притом что так никогда его смысла и не понял.
– Он все знает. В том-то и беда. Пожалуйста, не говори о нем больше.
Это было, конечно, очень странно и казалось какой-то бессмыслицей.
Для юного Александра Боброва событие, изменившее его жизнь, произошло как раз в тот момент, когда он вслед за отцом выходил из салона. Совершенно случайно он бросил взгляд на мраморную галерею наверху, над лестницей, и застыл на месте, не в силах пошевелиться.
