Никакие воспоминания о Византии Василия Македонянина и Комненов не перешли за исторический рубеж монгольского нашествия. Искусство Киевской Руси оказалось как бы замкнутым циклом, – эпизодом, не имевшим прямой связи с последующими эпохами. Изучая великое искусство русской иконописи XV и XVI веков, мы не чувствуем никакой необходимости искать его источник в киевских мозаиках и даже фресках Спаса-Нередицы. Эти фрески, как и все, что было написано в России до монгольского нашествия, принадлежат, в сущности, к русской художественной преистории. История начинается от группы памятников, сохранившихся в том же Новгороде и относящихся к XIV веку. Все свидетельствует о необычайном художественном оживлении, царившем в Новгороде во второй половине этого века. Новгородские летописи того времени полны известий о сооружении и украшении храмов[271]. Росписи новгородских церквей св. Феодора Стратилата, Успения на Волотове, Спаса Преображения и Спаса на Ковалеве ясно указывают на высокий уровень и прочно установившиеся традиции живописи. Несомненно, к этой же замечательной эпохе относятся и некоторые превосходные иконы новгородской школы, сохранившиеся в различных собраниях.
Художественная идея русского иконостаса, по всем данным, также в те годы нашла впервые свое осуществление. В русской живописи XVI–XVII веков нет крупных явлений, которые не были бы предсказаны новгородскими памятниками конца XIV и начала XV столетия и которые не могли быть поставлены в более или менее явную с ними связь. Для формирования древнерусской живописи как особого искусства XIV век имел, так сказать, решающее значение.
После того, что было сказано выше о постоянной близости русской живописи XI–XII веков к византийскому первоисточнику, естественно спросить, в какой момент прервалась эта близость и был ли новгородский расцвет XIV века явлением изолированным, возникшим всецело на русской почве? Лишь очень недавно история нашла правильную оценку искусства, которым был ознаменован XIV век Византии – век Палеологов. Заключения, к которым пришли новейшие исследователи христианского Востока, позволяют говорить с полным основанием о третьем и последнем расцвете византийского искусства в XIV столетии. К этому периоду относятся мозаики Кахрие-Джами в Константинополе, фрески церквей Мистры в Пелопоннесе, фрески церквей Старой Сербии. «Новое искусство вдохновляет их, искусство живое и искреннее, полное движения, экспрессивности, живописных черт, искусство, увлеченное реалистическими и правдивыми наблюдениями. Чувствуется, что художники того времени не дремлют в традиционной неподвижности, но учатся видеть природу и жизнь. Они любят индивидуализированные типы, иногда даже народные и простые. Они вкладывают в свои произведения наивность и неожиданную свежесть, которая не исключает, впрочем, изысканного изящества, мастерство композиции и способности возвыситься до замечательного стиля. К редкому чувству декоративных качеств они присоединяют чувство и понимание несравненного цвета. Их веселый, сияющий колорит, плотный и нежный в одно и то же время, внушает иногда удивительное очарование. В этих вместе и наивных и мастерских работах византийское искусство пробудилось для своего последнего возрождения, которое от начала XIV и до самого XV века вызвало к жизни целый ряд прекрасных произведений. В ту самую минуту, когда, казалось, это искусство пришло к полному истощению, оно еще раз явило себя полным жизненных сил и готовым обновиться, и некоторые создания этой его эпохи могут быть без всякого преувеличения сравнены с лучшими произведениями итальянских примитивов»[272].
Оживление русского искусства в XIV веке не было, таким образом, явлением изолированным, и если этот век можно считать веком происхождения русской живописи, то само собой понятно то огромное значение, которое имеет для решения вопроса о ее происхождении изучение византийского искусства при Палеологах. Можно сказать, что этот вопрос сводится к рассмотрению тех влияний, которые Византия XIV века оказывала на Россию, и к критическому разбору предположений о том, что эти влияния были не единственными и не исключительными. Русскими исследователями давно уже был замечен поворот в судьбе нашей живописи, обозначившийся в XIV и наблюдаемый на протяжении XV и XVI веков. Д. А. Ровинский, не имевший вместе со своими современниками никакого понятия о Византии Палеологов, упоминал о «подражании древним итальянским картинам» в новгородских иконах XVI века и приводил примеры икон, будто бы исполненных по рисункам Чимабуэ и Перуджино[273]. В последнее время приток новых сил, наблюдающийся в русской живописи XIV–XV веков, привлек внимание таких выдающихся ученых, как Н. П. Кондаков и Н. П. Лихачев, и заставил их создать новые теории о взаимоотношениях живописи русской, византийской и раннеитальянской[274]. Теории эти заслуживают самого подробного рассмотрения, и вопрос о происхождении древнерусской живописи естественно группируется в настоящее время вокруг них.
