Нередки в различных русских церквах и собраниях части древних иконостасов новгородского типа. Очень древние царские врата, вероятно, относящиеся еще к концу XIV века, имеются в собраниях Е. Е. Егорова в Москве и Н. П. Лихачева в Петербурге. К той же эпохе относятся столбики от царских врат с изображениями архидиаконов и святителей, находящиеся в собрании А. И. Анисимова в Новгороде. Особенно многочисленны дошедшие до нас иконы из «деисусного» яруса. Этот ярус следовал в развитии иконостаса непосредственно за нижним ярусом местных икон. Обычай ставить над царскими вратами «Деисус», или тройную икону, изображающую Спасителя на престоле между молитвенно обращенными к нему Богоматерью и Предтечей, был передан Руси Византией. Наращение иконостаса и началось, по-видимому, с того, что по сторонам этой тройной иконы или, вернее говоря, этих трех икон начали ставиться другие иконы, изображающие также молитвенно обращенных к Спасителю архангелов Гавриила и Михаила, апостолов Петра и Павла, а в больших иконостасах и святителей и мучеников. Этот апостольский ярус, или «Чин», есть не что иное, по прекрасному определению H. Сперовского, «как развернутый купол древних византийских и русских храмов»[400].
Над деисусным ярусом вырос праздничный ярус, а над этим – ярус пророческий со Знамением Божией Матери посередине и, наконец, венчающий иконостас праотческий ярус, вмещавший и изображение Господа Саваофа. Достаточно типичными примерами настоящего новгородского пятиярусного иконостаса могут служить упомянутые иконостасы в Петропавловской церкви и в приделе Софийского собора. Вся эта торжественная и молитвенная композиция, начиная от евангелистов на царских вратах и кончая пророками и праотцами, держащими в руках вьющиеся свитки наверху, была рассчитана на силуэт – на лаконизм мгновенно врезывающегося в память выражения. В искусстве иконописи иконостас явился верным хранителем монументальной и живописной традиции XIV века. Он требовал даже от «многоличных» праздничных икон простоты и ясности композиций, протяженности линий, силы цвета, без которых было бы трудно разглядеть их на высоте над Деисусом. Но особенно эти качества выразились в фигурах новгородских «Чинов», живописная красота которых была достаточно понята лишь в недавнее время. Мы можем еще, по счастью, привести довольно многочисленные примеры новгородских «Чинов», не выходящих из пределов XV века, указав на деисусные ярусы Кирилло-Белозерского главного храма и старообрядческой церкви Успения в Москве, на отдельные иконы, сохраняющиеся в Спасо-Преображенском монастыре в Ярославле, в собрании С. П. Рябушинского в Москве и в городском и епархиальном музеях в Новгороде.
О важном значении, которое принадлежало в иконостасе именно деисусному ярусу, свидетельствуют те указания летописей, где под словом «Деисус» иногда следует разуметь весь иконостас, а может быть, даже и всю стенную роспись. В таком смысле надлежит, например, понимать слово «Деисус», когда летопись говорит о работах знаменитого иконописца Дионисия[401]. Дионисий жил в конце XV века, и нам не кажется случайным, что летописные указания на его работы ограничиваются сообщением о «Деисусе», в противоположность летописным записям конца XIV и начала XV века о Рублеве, которые говорят чаще о «подписаны» церквей – об исполнении в них стенных росписей. Здесь еще раз отражается тот процесс постепенного заменения фрески иконой, который и был главным содержанием истории русской живописи в XV веке.
