Правда, Мазепу могло сдерживать весьма существенное обстоятельство — во всех своих бедах казаки винили именно его. «Что наш гетман? — говорили они. — Он в Москву ездит да милости получает… а о нас не радит, что мы на царской службе разоряемся». Сотник Мандрыка высказывался ещё определеннее: «Не буде у нас на Украине добра, пока сей гетман живый буде, бо сей гетман — одно за царём разумеет».
Казаки в любой момент могли крикнуть: «За гетманство Мазепы биться не хотим!» — и тогда прощай и почёт, и власть, и богатство.
Это заставляло Мазепу тщательно обдумывать каждый свой шаг. Не надо забывать и о том, что он вряд ли смог бы воспользоваться плодами своей новой измены даже в случае успеха: в то время Мазепе было уже за шестьдесят, а наследников у него не было. По зрелом размышлении ему выгоднее было держать сторону Петра, чтобы сохранить за собой гетманство и спокойно дожить свой век.
По свидетельству самых близких к нему людей, долгое время он так и поступал. В 1705 году, когда Мазепа стоял с обозом под Замостьем, к нему тайком прибыл из Варшавы некто Франтишек Вольский с секретным «прелестным» письмом от Станислава Лещинского. Мазепа выслушал предложения короля и немедленно сдал гонца под караул царскому чиновнику Анненкову. Вольского подвергли пытке, а письмо Станислава Мазепа переслал царю. На следующий год последовали новые предложения, сделанные через куму Мазепы княгиню Дольскую. Получив от неё второе письмо, гетман засмеялся и сказал:
— Глупая баба! Хочет через меня царское величество обмануть, чтоб его величество, отступая от короля Августа, принял в свою протекцию Станислава и помог ему утвердиться на польском престоле, а он обещает государю помочь в войне шведской. Я об этом её дурачестве уже говорил государю, и его величество посмеялся.
А при чтении её третьего письма Мазепа уже кричал в гневе:
— Проклятая баба обезумела! Прежде меня просила, чтобы царское величество принял Станислава в свою протекцию, а теперь другое пишет, беснуется баба, хочет меня, искусную и ношеную птицу, обмануть. Погубила бы меня баба, если б я дал ей прельстить себя! Возможное ли дело, оставивши живое, искать мёртвого и, отплывая от одного берега, другого не достигнуть? Станислав и сам не надеется царствовать в Польше, республика польская раздвоена; какой же может быть фундамент безумных прельщений этой бабы? Состарился я, служа верно царскому величеству, и нынешнему, и отцу его, и брату. Не прельстили меня ни король польский Ян, ни хан крымский, ни донские казаки, а теперь, при конце века моего, баба хочет меня обмануть!
Мазепа сжёг письмо Дольской и велел своему секретарю Орлику написать ответ: «Прошу вашу княжескую милость оставить эту корреспонденцию, которая меня может погубить в житии, гоноре и субстанции; не надейся, не помышляй о том, чтоб я, при старости моей, верность мою царскому величеству повредил».
Дольская действительно приостановила переписку на целый год.
Но в 1706 году произошли два важных события, видимо несколько «повредившие» верность гетмана его царскому величеству. Историк С. М. Соловьёв рассказывает, что в июле Пётр приехал в Киев. Мазепа задал в его честь большой пир. Когда и царь, и остальные, по обыкновению, крепко выпили, Меншиков громко сказал Мазепе, кивнув на старшин:
— Гетман Иван Степаныч! Пора теперь приниматься за этих врагов.
Мазепа ответил также громко:
— Не пора!
— Не может быть лучшей поры, — настаивал Ментиков, — когда здесь сам царское величество с главною своею армией.
— Опасно будет, — отвечал Мазепа, — не кончив одной войны с неприятелем, начинать другую, внутреннюю.
— Их ли, врагов, опасаться и щадить, — шумел Меншиков, — какая в них польза царскому величеству? Ты прямо верен государю, но надобно тебе знамение этой верности явить и память по себе в вечные роды оставить, чтоб и будущие государи знали и имя твоё ублажали, что один такой был верный гетман Иван Степанович Мазепа, который такую пользу государству Российскому учинил.
После этих слов царь поднялся и пресёк разговор. Мазепа отвёл старшин и полковников в соседнюю комнату и сказал:
— Слышали все? Вот всегда мне эту песню поют, и на Москве, и на всяком месте; не допусти им только, Боже, исполнить то, что думают.
Между полковниками начался сильный ропот. Видимо, после этого разговора и проснулась измена в «славном, его царского величества, Войске Запорожском».
