Князьям, прелатам и дворянам Западной Германии принадлежит заслуга в том, что к 1780 году они освободили своих крестьян от крепостной зависимости, причем на условиях, обеспечивших широкое распространение сельского благосостояния. Рейнхольд Ленц считал крестьян более прекрасными людьми — более простыми, сердечными, элементарными, чем торговцы, считающие гроши, и молодые аристократы.41 Генрих Юнг в своей автобиографии (1777) идеализировал деревенскую жизнь в ее повседневном труде и сезонных праздниках; Гердер находил народные песни крестьянства более правдивыми и глубокими, чем поэзия книг; а Гете в своей «Dichtung und Wahrheit» описывал праздник сбора винограда как «пронизывающий всю округу ликованием», фейерверками, песнями и вином.42 Это была одна сторона немецкой жизни; другая — тяжелый труд, высокие налоги, женщины, постаревшие к тридцати годам, неграмотные дети, одетые в лохмотья и попрошайничающие на улицах. «На одной станции, — рассказывала Ева Кёниг Лессингу в 1770 году, — вокруг меня толпилось… восемьдесят нищих;… в Мюнхене целые семьи бежали за мной, восклицая, что, конечно, никто не позволит им умереть с голоду».43
В восемнадцатом веке семья была важнее государства или школы. Немецкий дом был источником и центром моральной дисциплины, социального порядка и экономической деятельности. Там ребенок учился повиноваться строгому отцу, находить убежище у любящей матери и с ранних лет участвовать в разнообразных и развивающих делах, которыми был наполнен день. В «Песне колокольчика» Шиллера дана идеальная картина «такой скромной хозяйки… мудро управляющей кругом семьи, обучающей девочек, сдерживающей мальчиков и использующей все свободные минуты для работы на ткацком станке».44 Жена подчинялась мужу, но она была кумиром своих детей. Вне дома, за исключением судов, мужчины обычно исключали женщин из своей общественной жизни, и поэтому их разговоры были либо скучными, либо нецензурными. При дворе было много женщин с культурой и прекрасными манерами; некоторые из них, по мнению Эккермана, «пишут в превосходном стиле и превосходят в этом отношении многих наших самых знаменитых авторов».45 Как и во Франции, так и в Германии, женщины высших классов должны были научиться падать в обморок, как части своей техники, и готовности к сентиментальности, переходящей в слезы.
Придворные нравы следовали французским образцам в вопросах пьянства, азартных игр, супружеских измен и разводов. Титулованные дамы, по словам госпожи де Сталь, меняли мужей «с таким же трудом, как если бы они расставляли сцены в драме», и «без особой горечи духа».46 Князья задавали темп безнравственности, продавая своих солдат иностранным правителям; так, ландграф Гессен-Кассельский построил элегантный дворец и содержал роскошный двор на средства, вырученные от торговли солдатами — Soldatenhandel. В общей сложности во время Американской революции немецкие князья продали — или, как они выражались, «одолжили» — тридцать тысяч солдат Англии примерно за 500 000 фунтов стерлингов; 12 500 из них так и не вернулись.47 За пределами Пруссии немцы восемнадцатого века, вспоминая ужасы семнадцатого, не проявляли особой склонности к войне. Очевидно, «национальный характер» может меняться от века к веку.
Религия в Германии была более подчинена государству, чем в католических землях. Разделенная на секты, она не имела великого понтифика, который координировал бы ее доктрину, стратегию и защиту; ее лидеры назначались князем, ее доходы зависели от его воли. В средних и низших классах это была сильная вера; только дворяне, интеллигенция и немногие священнослужители были затронуты волнами неверия, пришедшими из Англии и Франции. Рейнская область была в основном католической, но именно там в этот период возникло движение, смело бросившее вызов власти пап.
В 1763 году Иоганн Николаус фон Хонтхайм, вспомогательный епископ Трира, опубликовал под псевдонимом Юстинус Февроний трактат De Statu Ec-clesiae et legitima Potestate romani Pontificis («О состоянии церкви и законной власти римского понтифика»). Книга была переведена на немецкий, французский, итальянский, испанский и португальский языки и произвела фурор во всей Западной Европе. «Февроний» признавал первенство папы, но только как почетное и исполнительное; папа не является непогрешимым; должна быть возможна апелляция к его решениям генерального собора, который должен обладать высшей законодательной властью в Церкви. Автор не доверял тайному консервативному влиянию Римской курии и полагал, что чрезмерная централизация церковной власти привела к Реформации; децентрализация может облегчить возвращение протестантов в Католическую церковь. В вопросах человеческого, а не божественного права светские князья имеют право отказаться от повиновения папству; при необходимости они могут по праву отделить свои национальные церкви от Рима. Папа осудил книгу (февраль 1764 года), но она стала «бревиарием правительств».48 Мы уже видели ее влияние на Иосифа II.
