Поскольку прочный мир не может быть заключен между государствами, не признающими границ своего суверенитета, необходимо прилагать настойчивые усилия для развития международного порядка и обеспечения правовой замены войны. Поэтому Кант разработал несколько «определенных статей» для прочного мира. Во-первых, «конституция каждого государства должна быть республиканской». Монархии и аристократии склонны к частым войнам, потому что правитель и дворяне обычно защищены от потери жизни и имущества в войне и поэтому слишком охотно вступают в нее как в «спорт королей»; в республике «граждане должны решать, объявлять ли войну или нет», и они будут нести последствия; поэтому «вряд ли граждане государства [республики] когда-нибудь вступят в столь дорогостоящую игру».80 Во-вторых, «все международное право должно основываться на федерации свободных государств».81 Это не должно быть супергосударство; «в самом деле, война не так неизлечимо плоха, как мертвенность всеобщей монархии».82 Каждый народ должен сам определять свое правительство, но отдельные государства (по крайней мере, европейские) должны объединиться в конфедерацию, уполномоченную управлять их внешними отношениями. Идеал, от которого никогда не следует отказываться, — это соблюдение государствами того же морального кодекса, который они требуют от своих граждан. Может ли такое предприятие породить большее зло, чем вечная практика международного обмана и насилия? В конце концов, надеялся Кант, Макиавелли окажется неправ; между моралью и политикой не должно быть противоречий; только «мораль может разрубить узел, который политика не может развязать».83
У Канта, очевидно, были заблуждения относительно республик (которые участвовали в самых ужасных войнах из всех); но мы должны отметить, что под «республикой» он подразумевал конституционное правительство, а не полную демократию. Он не доверял необузданным порывам раскованных людей,84 и опасался всеобщего избирательного права, поскольку оно давало возможность неграмотному большинству одержать верх над прогрессивными меньшинствами и несовременными людьми.85 Но его возмущали наследственные привилегии, сословное высокомерие и крепостное право, охватившее Кенигсберг. Он приветствовал Американскую революцию, которая, как ему казалось, создавала федерацию независимых государств по образцу, предложенному им для Европы. Он следил за Французской революцией с почти юношеским энтузиазмом, даже после сентябрьской резни и террора.
Но, как и почти все последователи Просвещения, он больше верил в образование, чем в революцию. Здесь, как и во многих других областях, он чувствовал влияние Руссо и романтического движения. «Мы должны предоставить ребенку с самых ранних лет совершенную свободу во всех отношениях… при условии, что… он не будет мешать свободе других».86 Вскоре он оговорил эту совершенную свободу: определенная мера дисциплины, признавал он, необходима для формирования характера; «пренебрежение дисциплиной — большее зло, чем пренебрежение культурой, поскольку последнее можно исправить позже в жизни».87 Труд — лучшая дисциплина, и он должен быть обязательным на всех этапах образования. Нравственное воспитание незаменимо и должно начинаться с раннего возраста. Поскольку человеческая природа содержит в себе семена как добра, так и зла, весь нравственный прогресс зависит от выведения зла и культивирования добра. Это должно делаться не с помощью наград и наказаний, а путем подчеркивания понятия долга.
Государственное образование ничем не лучше церковного; государство будет стремиться сделать послушных, уступчивых, патриотичных граждан. Лучше оставить образование частным школам, которыми руководят просвещенные ученые и общественные деятели;88 Поэтому Кант одобрял принципы и школы Иоганна Базедова. Он осуждал националистическую предвзятость государственных школ и учебников и надеялся, что настанет время, когда все предметы будут изучаться беспристрастно. В 1784 году он опубликовал эссе «Идеи всеобщей истории с космополитической точки зрения» («Ideen zu einer allgemeinen Geschichte in weltbürger-licher Absicht»); в нем описывался прогресс человечества от суеверия к просвещению, отводил религии лишь незначительную роль и призывал к историкам, которые бы поднялись над национализмом.
Как и философы, он согревал свое сердце верой в прогресс, как моральный, так и интеллектуальный. В 1793 году он укорял Моисея Мендельсона за то, что тот утверждал, будто всякий прогресс отменяется регрессом.
Можно привести множество доказательств того, что человечество в целом, и особенно наше, по сравнению со всеми предыдущими временами, добилось значительных успехов в моральном плане. Временные проверки ничего против этого не доказывают. Крики о постоянно растущей деградации расы возникают как раз потому, что, стоя на более высокой ступени нравственности, человек видит перед собой все дальше, и его суждения о том, каковы люди, по сравнению с тем, какими они должны быть, более строги.89
