Когда Кант вступил в свое последнее десятилетие (1794), его ранний оптимизм померк, возможно, из-за реакции в Пруссии и коалиции держав против революционной Франции. Он удалился в себя и втайне написал мрачное Opus postumum, которое должно было стать его последним завещанием человечеству.
Физически он был одним из самых маленьких людей своего времени — чуть выше пяти футов ростом, и еще короче из-за искривления позвоночника. Его легкие были слабыми, желудок больным; он выживал только благодаря регулярному и воздержанному режиму. Характерно, что в семьдесят лет он написал эссе «О силе разума, позволяющей овладеть чувством болезни силой решения». Он подчеркивал мудрость дыхания через нос; можно было избежать многих простуд и других неприятностей, если держать рот на замке.90 Поэтому во время ежедневных прогулок он ходил один, избегая разговоров. Он ложился спать точно в десять, вставал в пять и за тридцать лет (как он уверяет нас) ни разу не проспал.91 Дважды он подумывал о женитьбе, дважды отступал. Но он не был необщительным; обычно он приглашал одного или двух гостей, чаще всего своих учеников — никогда никаких женщин — разделить с ним ужин в час дня. Он был профессором географии, но редко выезжал за пределы Кенигсберга; он никогда не видел гор и, вероятно, — хотя это было очень близко — никогда не видел моря.92 В бедности и цензуре его поддерживала гордость, которая лишь внешне уступала любому авторитету, кроме собственного разума. Он был щедр, но суров в своих суждениях, и ему не хватало чувства юмора, которое должно спасать философию от слишком серьезного отношения к себе. Его нравственное чувство временами доходило до этического педантизма, который ставил под подозрение все удовольствия, пока они не докажут свою добродетель.
Он так мало заботился об организованной религии, что посещал церковь только тогда, когда этого требовали его академические обязанности.93 Кажется, он никогда не молился в зрелом возрасте.94 Гердер сообщал, что студенты Канта основывали свой религиозный скептицизм на учении Канта.95 «Это действительно правда, — писал Кант Мендельсону, — что я с глубочайшей убежденностью и к моему большому удовлетворению думаю о многих вещах, которые у меня никогда не хватает смелости высказать, но я никогда не говорю ничего такого, чего бы я не думал».96
До последних лет жизни он стремился совершенствовать свои работы. В 1798 году он сказал своему другу: «Задача, которой я сейчас занят, связана с переходом от метафизической основы естественных наук к физике. Эта проблема должна быть решена, иначе здесь образуется брешь в системе критической философии».97 Но в этом письме он назвал себя «неспособным к интеллектуальной работе». Он вступил в долгий период физического упадка, накапливающихся болезней и одиночества неженатой старости. Он умер 12 февраля 1804 года. Он был похоронен в соборе Кенигсберга, в месте, которое сейчас известно как Стоа Кантиана; над его могилой были начертаны слова: «Звездное небо надо мной, нравственный закон внутри меня».
После смерти он оставил после себя путаную массу сочинений, которые были опубликованы как его Opus postumum в 1882–84 годах. В одном из них он описал «вещь-в-себе» — непознаваемый субстрат, лежащий в основе явлений и идей, — как «не реальную вещь… не существующую реальность, а всего лишь принцип… синтетического априорного знания многообразных чувств-интуиций».98 Он назвал его Gedankending, то есть вещью, существующей только в нашей мысли. И тот же скептицизм он применил к идее Бога:
Бог — это не субстанция, существующая вне меня, а всего лишь моральное отношение внутри меня… Категорический императив не предполагает субстанции, издающей свои повеления свыше, которая, следовательно, мыслится как находящаяся вне меня, но является заповедью или запретом моего собственного разума… Категорический императив представляет человеческие обязанности как божественные заповеди не в историческом смысле, как если бы [божественное существо] давало команды людям, а в том смысле, что разум… имеет власть повелевать с авторитетом и в обличье божественной личности… Идея такого существа, перед которым все преклоняют колено и т. д., вытекает из категорического императива, а не наоборот… Ens Summum [Высшее существо] — это ens rationis [творение разума]… а не субстанция вне меня».99
Так кантовская философия, за которую так долго цеплялось христианство в Германии, а затем и в Англии, как за последнюю, лучшую надежду на теизм, закончилась мрачной концепцией Бога как полезной фикции, разработанной человеческим разумом для объяснения кажущейся абсолютности моральных заповедей.
