От этого надира гордого атеизма Гете медленно перешел к более мягкому пантеизму Спинозы. Лаватер сообщал, что «Гете много рассказывал нам о Спинозе и его сочинениях… Он был чрезвычайно справедливым, честным, бедным человеком… Все современные деисты черпали прежде всего из него… Его переписка, добавил Гёте, была самой интересной во всем мире в том, что касается прямоты и человеколюбия».56 Сорок два года спустя Гете сказал Карлу Зельтеру, что наиболее повлиявшими на него писателями были Шекспир, Спиноза и Линней.57 9 июня 1785 года он подтвердил получение книги Якоби «Об учении Спинозы»; его обсуждение интерпретации Якоби свидетельствует о значительном изучении еврейского философа-святого. «Спиноза, — писал он, — не доказывает существование Бога; он доказывает, что бытие [реальность материи-разума] есть Бог. Пусть другие называют его атеистом по этому поводу; я же склонен называть и восхвалять его как самого благочестивого и даже самого христианского….. Я получаю от него самые благотворные влияния на мое мышление и поступки».58 В своей автобиографии Гёте отметил свой ответ Якоби:
К счастью, я уже подготовился к этому… в какой-то мере овладев мыслями и умом необыкновенного человека…Этим умом, который так решительно подействовал на меня и которому суждено было так глубоко повлиять на весь мой образ мыслей, был Спиноза. После тщетных поисков в мире средства развития для моей странной натуры я наконец наткнулся на «Этику» этого философа….. Я нашел в ней успокоение для своих страстей; и передо мной открылся свободный, широкий вид на разумный и нравственный мир….. Я никогда не был настолько самонадеян, чтобы думать, что прекрасно понимаю человека, который… поднял себя, благодаря математическим и раввинским исследованиям, до высочайшего уровня мысли, и чье имя даже в наши дни, кажется, обозначает предел всех спекулятивных усилий».59
Он придавал дополнительную теплоту своему спинозистскому пантеизму тем, как сильно он любил природу. Он не просто находил удовольствие в ярких полях, мистических лесах, растениях и цветах, размножающихся с таким буйным разнообразием; он также любил более суровые настроения природы, любил бороться с ветром, дождем или снегом, подниматься на опасные горные вершины. Он говорил о природе как о матери, из груди которой он высасывал сок и изюминку жизни. В стихотворной рапсодии в прозе «Природа» (1780) он с религиозным чувством выразил свою смиренную покорность и счастливую поглощенность порождающими и разрушительными силами, которые охватывают человека.
Природа! Она окружает и охватывает нас — мы не можем выйти из нее и не можем войти в нее еще глубже. Она принимает нас, непрошеных и не предупрежденных, в круг своего танца и спешит вместе с нами, пока мы не выдохнемся и не выпадем из ее объятий….
Она создает все новые и новые формы; то, что есть сейчас, никогда не было раньше; то, что было, больше не появится; все новое, но всегда старое….
Кажется, что она создала все для индивидуальности, но ей нет никакого дела до отдельных людей. Она постоянно строит, постоянно разрушает, и ее мастерская недоступна…
Она размышляет и постоянно размышляет, но не как человек, а как природа. У нее есть собственный всеобъемлющий разум, и никто не может проникнуть в него.
Она позволяет каждому ребенку возиться с ней, каждому глупцу выносить ей приговор; тысячи людей спотыкаются о нее и ничего не видят; она радуется всему.
Она очень добрая. Я прославляю ее во всех ее делах. Она мудра и спокойна. Никто не может вырвать у нее объяснений, не может вымогать у нее подарков, которые она дает не по своей воле.
Она поместила меня сюда, она и выведет меня отсюда. Я доверяю себя ей. Она может делать со мной все, что захочет. Она не будет ненавидеть свою работу.60
