6 октября Наполеон вернулся в Веймар, взяв с собой труппу актеров из Парижа, среди которых был и великий Тальма. Они сыграли в театре Гете пьесу Вольтера «Смерть Сезара». После спектакля император отвел Гете в сторону и заговорил о трагедии. «Серьезная драма, — сказал он, — вполне может стать школой как для принцев, так и для народа, ибо в определенном смысле она выше истории. Вы должны изобразить смерть Цезаря более великолепно, чем это сделал Вольтер, и показать, каким счастливым Цезарь [Наполеон] сделал бы мир, если бы народ только дал ему время для осуществления его возвышенных планов». И чуть позже: «Вы должны приехать в Париж! Я обращаюсь к вам с этой конкретной просьбой! Там вы получите более широкий взгляд на мир и найдете множество тем для своей поэзии».4-Когда Наполеон снова проезжал через Веймар после своего катастрофического отступления из Москвы, он попросил французского посла передать привет Гете.
Поэт чувствовал, что в лице Бонапарта он встретил, по его выражению, «величайший ум, который когда-либо видел мир».5 Он вполне одобрял правление Наполеона в Германии; в конце концов (писал Гете в 1807 году), никакой Германии не было, а был лишь фарраго мелких государств, а Священная Римская империя прекратила свое существование в 1806 году; Гете казалось хорошим, что Европа должна быть объединена, особенно под таким блестящим началом, как Бонапарт. Он не радовался поражению Наполеона при Ватерлоо, хотя его герцог снова повел веймарские полки против французов. Его культура и заботы были слишком универсальны, чтобы он мог испытывать патриотический пыл; и он не мог найти в себе силы, хотя его часто просили об этом, чтобы писать песни националистического пыла. На восьмидесятом году жизни он сказал Эккерману:
Как я могу писать песни о ненависти, если я ее не чувствую? И, между прочим, я никогда не ненавидел французов, хотя и благодарил Бога, когда мы от них избавились. Как мог я, для которого единственными значимыми вещами являются цивилизация и варварство, ненавидеть нацию, которая является одной из самых культурных в мире и которой я обязан значительной частью своей собственной культуры? В любом случае, эта ненависть между народами — любопытная вещь. На самых низких ступенях цивилизации она всегда наиболее сильна и варварская. Но есть уровень, на котором она полностью исчезает, и где человек стоит, так сказать, над народами и чувствует беду или горе соседнего народа, как если бы он был своим собственным. Этот уровень соответствовал моей натуре; я достиг его задолго до шестидесяти лет.6
Если бы в каждом крупном государстве было по миллиону таких «добрых европейцев»!
Гете не принял приглашение Наполеона переехать в Париж или написать о Цезаре; он давно вынашивал в своем сознании и в своих рукописях тему, которая волновала его сильнее, чем даже самая величественная политическая карьера: борьба души за понимание и красоту, поражение души из-за краткости красоты и неуловимости истины и покой, который можно обрести душе через сужение цели и расширение себя. Но как передать все это в современной притчевой и драматической форме? В течение пятидесяти восьми лет Гете пытался это сделать.
Он узнал историю о Фаусте.7 в детстве по частушкам и кукольным представлениям, видел изображения Фауста и дьявола на стенах подвала Ауэрбаха в Лейпциге. Сам он в юности занимался магией и алхимией. Его собственный беспокойный поиск понимания вошел в его концепцию Фауста; чтение Вольтера и соприкосновение с сарказмами Гердера — в Мефистофеля; Гретхен, которую он любил во Франкфурте, и Фридерика Брион, которую он бросил в Зезенгейме, дали имя и форму Маргарите.
Насколько глубоко тронула Гете история Фауста, какие разнообразные формы она принимала в его мыслях, показывает тот факт, что он начал писать пьесу в 1773 году, а закончил ее только в 1831-м. О своей встрече с Гердером в 1771 году он написал в автобиографии:
Я тщательно скрывал от него свой интерес к некоторым темам, которые укоренились во мне и мало-помалу облекались в поэтическую форму. Это были Гетц фон Берлихинген и Фауст… Многозначительный кукольный спектакль последнего звучал и вибрировал во мне многотонно. Я тоже блуждал по разным наукам и довольно рано убедился в их тщетности. Кроме того, я пробовал всевозможные пути в реальной жизни и всегда возвращался неудовлетворенным и встревоженным. Теперь эти и многие другие вещи я носил с собой и предавался им в часы уединения, но ничего не записывал.8
