И все же у этого пессимиста были счастливые моменты. 6 февраля 1749 года Гаррик поставил «Ирен». Это было большое событие для Джонсона; он вымылся, перевязал свой живот алым жилетом, отделанным золотыми кружевами, расцветил шляпу, украшенную таким же образом, и наблюдал, как его друг играет Магомета II в «Ирене» миссис Киббер. Трагедия шла девять ночей и принесла Джонсону 200 фунтов стерлингов; она так и не была возобновлена, но Додсли дал ему еще 100 фунтов за авторские права. Теперь (1749) он был достаточно знаменит и богат, чтобы основать клуб: не «Клуб», который появился пятнадцать лет спустя, а «Клуб Айви-Лейн», названный так по улице, где в таверне «Королевская голова» Джонсон, Хокинс и еще семь человек собирались по вечерам во вторник, чтобы поесть бифштекс и обменяться предрассудками. «Туда, — говорил Джонсон, — я постоянно прибегал».22
Каждый вторник и пятницу с 21 марта 1750 года по 14 марта 1752 года он писал небольшое эссе, опубликованное Кейвом под названием The Rambler, за которое получал четыре гинеи в неделю. Эссе разошлись тиражом менее пятисот экземпляров, и Кейв потерял деньги на этой затее, но когда они были собраны в книгу, то успели выйти двенадцатью изданиями до смерти Джонсона. Признаться, единственные номера, которые показались нам интересными, — 170 и 171,23 в которых Джонсон заставляет проститутку излагать мораль и украшать свой рассказ? Критики жаловались, что стиль и лексика слишком сесквипедальные, латинские; но Босуэлл, в перерывах между грехами, находил утешение в увещеваниях Джонсона к благочестию.24
В те годы Джонсон испытывал особое напряжение, ведь его ум был утомлен определениями, а настроение было подавлено ухудшением состояния жены. «Тетти успокаивала боли возраста и одиночества алкоголем и опиумом. Часто она не отпускала Джонсона от своей постели.25 Он редко брал ее с собой, когда ужинал. Доктор Тейлор, близко знавший их обоих, сказал, что она «была чумой в жизни Джонсона, была отвратительно пьяной и презренной во всех отношениях, и Джонсон часто жаловался… на свое положение с такой женой».26 Ее смерть (28 марта 1752 года) заставила его забыть о ее недостатках, и он развил в себе посмертную невоздержанность, которая забавляла его друзей. Он восхвалял ее добродетели, сетовал на свое одиночество и надеялся, что она будет ходатайствовать за него перед Христом.27 «Он говорил мне, — вспоминал Босуэлл, — что обычно уходил за границу в четыре часа пополудни и редко возвращался домой до двух часов ночи… Частым местом его отдыха была таверна «Митра» на Флит-стрит, где он любил засиживаться допоздна».28
Оказаться в одиночестве было ужасно. Поэтому после смерти жены Джонсон взял в свой дом на Гоф-сквер (1752) Анну Уильямс, валлийскую поэтессу, которая теряла зрение. Операция по ее излечению не удалась, и она полностью ослепла. За исключением коротких промежутков времени она оставалась с Джонсоном до самой своей смерти (1783), управляя хозяйством и кухней, разделывая жаркое и определяя наполненность чашек, не имея других ориентиров, кроме пальцев. Для удовлетворения своих интимных потребностей Джонсон (1753) взял слугу-негра, Фрэнка Барбера, который оставался с ним двадцать девять лет. Джонсон отправил его в школу, старался, чтобы он выучил латынь и греческий, и оставил ему значительное наследство. Чтобы завершить обустройство, Джонсон пригласил жить с ним беспризорного врача Роберта Леветта (1760). Все трое образовали ссорящуюся семью, но Джонсон был благодарен им за компанию.
В январе 1755 года он отправил последние листы словаря печатнику, который благодарил Бога за то, что почти закончил такую работу и такого человека. Весть о приближающейся публикации дошла до Честерфилда, который надеялся на посвящение. Он попытался искупить свою прежнюю незаметность, написав для журнала две статьи, в которых приветствовал ожидаемую работу и восхвалял Джонсона как человека, которого он с радостью примет в качестве диктатора хорошего английского языка. Гордый автор отправил графу (7 февраля 1755 года) письмо, которое Карлайл описал как «тот знаменитый взрыв судьбы, возвещающий, что покровительства больше не будет»:
