Прежде всего, конечно, он был матерью романтического движения. Мы видели многих других, посеявших его семена: Томсон, Коллинз, Грей, Ричардсон, Прево, да и само христианство, чьи богословие и искусство — самая чудесная романтика из всех. Руссо созревал семена в теплице своих эмоций и произвел на свет потомство, полноценное и плодородное с самого рождения, в «Рассуждениях», «Новой Элоизе», «Социальном договоре», «Эмиле» и «Исповеди».
Но что мы будем понимать под романтическим движением? Восстание чувства против разума, инстинкта против интеллекта, чувства против суждения, субъекта против объекта, субъективизма против объективности, одиночества против общества, воображения против реальности, мифа и легенды против истории, религии против науки, мистики против ритуала, поэзии и поэтической прозы против прозы и прозаической поэзии, неоготики против неоклассического искусства, женского начала против мужского, романтической любви против брака по расчету, «природы» и «естественного» против цивилизации и искусственности, эмоционального самовыражения против традиционных ограничений, индивидуальной свободы против социального порядка, молодости против авторитета, демократии против аристократии, человека против государства — словом, бунт XIX века против XVIII, точнее, 1760–1859 годов против 1648–1760 годов: все это волны великого романтического прилива, охватившего Европу между Руссо и Дарвином.
Теперь почти каждый из этих элементов нашел в Руссо голос и одобрение, а также определенную поддержку в потребностях и духе времени. Франция устала от классического разума и аристократической сдержанности. Возвышение чувств Руссо предлагало освобождение подавленным инстинктам, подавленным чувствам, угнетенным личностям и классам. Исповедь» стала библией эпохи чувств, как «Энциклопедия» была Новым Заветом эпохи разума. Руссо не то чтобы отвергал разум; напротив, он называл его божественным даром и принимал его как окончательного судью;77 Но (по его мнению) его холодный свет нуждался в тепле сердца, чтобы вдохновлять на действия, величие и добродетель. «Чувствительность» стала главным словом для женщин и мужчин. Женщины научились падать в обморок, мужчины — плакать, причем с большей готовностью, чем раньше. Они колебались между радостью и горем, смешивая в своих слезах и то и другое.
Руссоистская революция началась у материнской груди, которую теперь предстояло освободить от посторонних; эта часть революции, однако, оказалась самой трудной из всех, и победа была одержана только после более чем столетия чередования заключения и освобождения. После Эмиля французские матери кормили своих младенцев даже в опере, в перерывах между ариями.78 Ребенка освободили от пеленания, и он воспитывался непосредственно родителями. Когда он шел в школу, он получал — больше в Швейцарии, чем во Франции, — образование а-ля Руссо. Поскольку человек отныне считался добрым по своей природе, ученик должен был рассматриваться не как порочный имп, а как ангел, чьи желания были голосом Бога. Его чувства больше не осуждались как орудия сатаны, а были дверьми к просветляющим переживаниям и тысяче безвредных удовольствий. Классные комнаты больше не должны были быть тюрьмами. Образование должно было стать естественным и приятным, благодаря раскрытию и поощрению врожденных любознательности и способностей. Набивание памяти фактами, подавление разума догмами должны были быть заменены обучением искусству восприятия, вычисления и рассуждения. По возможности дети должны были учиться не из книг, а из вещей — из растений в поле, камней в почве, облаков и звезд в небе. Энтузиазм к образовательным идеям Руссо стимулировал Песталоцци и Лаватера в Швейцарии, Базедова в Германии, Марию Монтессори в Италии, Джона Дьюи в Америке; «прогрессивное образование» является частью наследия Руссо. Вдохновленный Руссо, Фридрих Фребель создал систему детских садов в Германии, откуда она распространилась по всему западному миру.
