– Вышибу жопу, – ответила она цитатой из одного моего сценария.
Дом, который мы строили, рос на глазах. Залили фундамент и начали ставить каркас. Стало гораздо интересней, каждый день скелет дома был все внушительнее. Роман тоже продвигался, я писал хоть и понемногу, но каждый вечер обязательно, не давал себе поблажек, как бы ни хотелось расслабиться, но и экономил силы, не перегорал. Я вспоминал правила письма, вычитанные еще в отрочестве у Хемингуэя: перечитывать весь текст или хотя бы то, что написал вчера, чтобы войти в ритм, всегда оставлять себе ниточку на завтра, не исписываться целиком. После того, как сценка или эпизод были дописаны, я делал скудный набросок того, что напишу завтра, брал пиво и садился смотреть кино с Женей.
Костя нашел квартиру в двадцати минутах езды на трамвае от метро «Автово» и пятнадцати минутах на троллейбусе от «Проспекта Ветеранов». Ему надоело ездить из Петергофа на работу. Учебу же он решил бросить. Он предложил мне снимать жилье вместе.
Квартира была убитой однушкой, но я согласился. Платить за нее надо было всего десять тысяч плюс коммуналка, выходило меньше шести косарей на брата. Мы договорились с Сигитой, что целый месяц меня не будет в Москве: сейчас мы хорошо поработаем, а после моего дня рождения я возьму два лишних выходных, и мы проведем с ней четыре дня в Петербурге. Потом будем думать, как ей переводиться на заочное и переезжать ко мне.
Мой хороший знакомый Илья Леутин (он же Лео), писатель и студент режиссерского факультета, предложил сняться у него в короткометражке. Он ставил этот фильм в Петербурге в соавторстве со своим одногруппником Ваней (его я почти не знал), большим тучным парнем, который в свои девятнадцать имел купленную родителями тачку и выглядел на тридцать. Самого Лео я ценил и думал, что со временем из него выйдет хороший режиссер или писатель. Он тоже родился в Кемерове, но там нам не случилось познакомиться – в тринадцать лет он переехал в город Волжский. В Волгограде поступил на философский факультет, потом учился в Литературном институте на заочке, потом поступил во ВГИК. Сначала он год проучился на сценарном, потом бросил его и поступил в мастерскую режиссера Сергея Соловьева, автора легендарной «Ассы» и других гораздо менее великих киноработ. С ними же, с Лео и Ваней, учился Дэц, который собирался снимать короткометражку по моему сценарию.
Правда, рассказы Лео были немного легковесны и носили названия типа «Последняя танга в Константиноконопле» и «Полпорции Пол Пота», но он обещал, что раскачается годам к сорока.
– Козероги вызревают долго, – говорил он. – Не торопи меня, и я удивлю тебя хорошей книгой.
Я был рад поработать с Лео, от его природной звериной красоты и легкого обаяния все были без ума, и я тоже. К тому же у нас уже была экспериментальная короткометражка «Перечитывая Жака Лакана», снятая два года назад. Хорошая была команда: Илья Знойный, Лео и я. Работа не сказать, что выдающаяся – я десять минут говорю о старом добром sunn-vynn, и все это разбавляется антисюжетными странностями: автокадром из холодильника, как Илья лезет туда за колой, или Лео, читающим философию на фоне полотенца с рекламой пива «Балтика», или видом салюта с закадровым голосом «красное небо – кусок минета».
Лео умел играть на куче музыкальных инструментов, прочитал невероятное количество всего, вообще разносторонне развивался, никуда особо как будто не погружаясь и не торопясь. Насколько мне было известно, он еще и недавно расстался с девчонкой, с которой встречался несколько лет, и это тоже настраивало в его пользу.
– А кто оператор? – спросил я.
– Оператор опять наш любимый Знойный, – сказал Лео. Он, видимо, не знал, что Илья перестал со мной общаться, не объяснив причины. Ладно, я воспринял это как хороший повод наконец уже вывести его на чистую воду, докопаться до причин нашей разлуки и попробовать сойтись опять.
Возможно, все началось с того, что у него появилась девушка. Сначала Илья Знойный как-то несерьезно к ней относился, говорил, что хочет ее бросить, но не бросает, потому что боится, что она прирежет его или себя. Всем своим видом он показывал, что этот роман продлится недолго. Даже совал прочитать мне ее любовные эсэмэски, посмеиваясь. Девушка (она тоже училась во ВГИКе, на актерском) использовала для описания своих чувств слова «бабочки в моем животе», а мы считали такое верхом пошлости. Но она была заботлива, приносила нам «Липтон Айс Ти Зеленый», когда мы болели с похмелья, или еду, если сам Илья или я, который жил в его комнате, пока мне не дали свою, были голодны.
– Ты целеустремленная, – замечал я. – Решила взять Илюшу в оборот.
Ох, я! Насмехался над ней, подсирая Знойному, пожирая пиццу или слойки, которые приносила нам его девушка! Вот и настигла расплата! Сейчас же я понимаю, что она просто была нормальной. Но нормальность начинаешь ценить в человеке только с годами. В юности это кажется преступлением.
