Надо было оттереть остатки бетона с крыльца, вычистить газон. Хозяева сказали, что мы оставили за собой свинарник. Женя поручил уборку мне, сам же ковырялся внутри дома, подрубал отопительную систему. Я стоял здесь, в холодном ноябре, и смотрел на участок. Больше не могу находиться здесь, так я решил. Семь месяцев достаточно. Заглянул через окно: что он там делает, мой босс? Он внимательно читал инструкцию от желтой шайтановой машины, из нее торчали трубки и провода. Женя держал книжечку левой рукой, правой поглаживая отопительную систему. Она напоминала мотор огромного автомобиля, у которого выросли осьминожьи щупальца. Насколько глубоко Женя погрузился в чтение? Успею ли я?
Нельзя было терять ни минуты. Я быстро зашел в вагончик, собрал свои вещи, переоделся. Нашел ручку и листок бумаги. Нашел скотч. Приклеил записку к двери вагончика: «Женя, прости, пожалуйста, но больше не могу работать. Удачи, обнял». Денег у меня совсем не было, только жетон на метро, но я отключил телефон и вышел на трассу. Первая же машина, какая-то разбитая «шестерка», остановилась, когда я вскинул руку.
– Вы в Питер?
– Садись.
Судя по виду, они были двумя подсобниками, как и я. Спорили всю дорогу. Я сидел на заднем сиденье и слушал их странный разговор.
– Говорим, что света не было, так? – Так. Но если он проверит? – А как он проверит? – Ну как-то проверит. – А что нам сказать? Может, типа что-то у твоей жены случилось?
Они меня высадили у Комендантского проспекта.
– На бензин можешь докинуть?
– Простите, мужики. У меня ноль. Сам только что свалил с объекта.
Я был свободен. Марат звал устанавливать двери с ним, но это завтра или позже. Я подумал о Лене, о том, что проведу с ней эту ночь, и у меня встал.
Рано лег, проспал десять часов и еле заставил себя выйти на пробежку. Обычно выхожу в пять сорок, но сегодня спустился на улицу чуть позже шести. Даже дедушку-швейцара не пришлось будить. Раскладушку он собрал, и было слышно, как схаркивает в раковину, умывается в уборной за стойкой регистрации. Ключ лежал на полке; я открыл ворота сам и побежал трусцой. День уже поимел власть над ночью. Люди мешали мне на тротуаре, пока бежал вдоль берега моря по плитке, имитирующей брусчатку. Слева – гостиницы, готовые к новому сезону и еще не достроенные, магазины, которые вот-вот откроются, рестораны, где персонал только заступает на смену. Справа вода бурлит и бьется о каменный волнорез, готовая выпрыгнуть, дотянуться до меня, до других бегунов, до вьетнамцев, китайцев, реже русских, делающих зарядку. Оббежал их всех – навстречу небольшой горе. Осилил всего полкилометра, хоть бежать здесь хорошо, переключился на размеренный шаг. Сил нет, видимо, вчера перестарался. Дошел до своего любимого маленького пляжа, где обычно по утрам плаваю вместе с группой местных пенсионеров. Но их уже не было. Стало одиноко, не захотелось плавать без них между пустым берегом и пришвартованными рыбацкими лодками. Решил сперва написать эту главу, а потом пойти на пляж, перед обедом или на закате.
Марат сказал:
– Мы сейчас находимся в романе. Это все материал для одной из твоих лучших книг. Живете чуть не вдесятером, как в бараке, воруете еду в магазинах, ну и главное, конечно, это наша работа.
Когда я просыпался, как правило, все еще спали. Наша с Леной берложка была за шкафом, на икеевском тонком матрасе, под журнальными вырезками, приклеенными Костей и Дарьей на стену. Под молодым Томом Йорком в болотном дождевике, по пояс голой Кейт Мосс, стоящей спиной и повернувшей отрешенный взгляд в объектив, под какими-то цитатами и случайными страницами. Поживи в этом моменте, говорил Марат. Прошлое не вернуть.
