– Да ну вас, девки, – отвечала Женька. – Баксы на подарок это вам не хиханьки да хаханьки. Мне тётка лавэ раз в месяц присылает. А брат вчера что учудил. С почты пришла, на стол пачку положила, на кухню только вышла, вернулась – не хватает. Ох, добьётся он у меня. – И Женька при этом покатывалась со смеху. – Представляете? Сам малец, а курить уже начал. Мамка бы его до смерти излупила, но я не бью, он же маленький.
Как мы понимали, Женька даже гордилась братом и тем, как его воспитывает. «Женька – молоток», – говорили мы и с чистой совестью шли без неё в кафе и на дискотеку. «Ну, да, вот так получилось, а что сделаешь? Мы-то разве виноваты? Каждому своё». И когда Женька ушла после восьмого, незаметно исчезнув из наших повседневных забот, мы про неё практически не вспоминали. А училась она совсем не плохо, особенно по математике, некоторые из нас даже у неё списывали.
Несколько раз после окончания школы я видела её по вечерам с Витькой Жуковым, когда он из своего военного училища приходил домой в увольнительные, и это было для меня удивительно. Потом я их встречать перестала, а через некоторое время была приглашена в числе других одноклассников к нему на свадьбу. Витькина невеста, кстати, показалась мне в сравнении с Женькой сушеной воблой, но, вероятно, у него был свой взгляд на эти вещи. Сейчас тёмный траурный платок делал её лицо бледным и строгим, а возраст смягчил рыбьи кости лица, так что Витькина вдова показалась мне ныне даже не некрасивой. Но к нам она ни разу не подошла. Впрочем, за что её осуждать?
– Пора идти, ребята. – Мы выпили в последний раз за землю, которая воображаемым пухом покрыла Витькин гроб, и подошли к вдове попрощаться.
На улице было хорошо, как-то по школьному, будто мы вышли после уроков и захотелось оглянуться и посмотреть, где, в какой куче собранной палой листвы валяются наши сумки. Не хотелось расходиться, но меня ждали дела, и я, обнявшись по очереди со всеми, быстро пошла по дорожке к метро.
Район остался прежним, его не коснулись ни реновация, ни какие другие события, только пара новых одноподъездных башен воткнулась между моим бывшим домом и школьным стадионом. Теперь стадион оградили забором, а раньше мы бегали прямиком через футбольное поле. Я пошла по новой дорожке мимо забора, а незнакомая девочка с белой кудлатой собачкой, поравнявшись со мной, почему-то поздоровалась, а я умилилась. За стадионом выстроили загородку для мусорных баков, теперь она была выкрашена в симпатичный зелёненький цвет. Раньше баки были ободранные, тёмные, ржавые, и бывало, что летели в них вырванные страницы из моего дневника. Сейчас в кармане у меня скопились испачканные бумажные салфетки, мокрый носовой платок, какие-то ненужные чеки. Вытащив мусор из кармана, я подошла к помойке.
Какая-то женщина в старой вязаной шапке стояла у одного из баков ко мне спиной и что-то складывала в чёрный пластиковый пакет. Под ногами у неё валялись затоптанные капустные листья, картофельные очистки, ещё какая-то дребедень. Я выкинула свой немудреный хлам и повернулась, чтобы уйти.
– Ёкалэмэнэ! – сказала она. – Кого я вижу!
Настоящие греческие боги не только никогда не улыбаются, но и не стареют. На меня же из-под нелепого головного убора уставилось старое, морщинистое лицо.
– Извините, – сказала я и сделала шаг, чтобы пройти.
– Танька, это ведь ты? Чё притворяешься?
Теперь уйти стало неудобно.
– Женя… Слушай, мы о тебе только сейчас вспоминали…
– Кто это вспоминал?
– Семь человек из нашего класса. Тебе никто не сообщил? Витю Жукова сегодня похоронили.
– Витька умер? Пипец. – Она засмеялась легко, как раньше, запрокинув лицо и открыв рот. Вот теперь-то ей точно было зачем его прикрывать, но она этого не сделала. Мне были отчетливо видны несколько металлических зубов и в дырках между ними голые десны.
– Не думала я, что он так рано Богу душу отдаст. Правду говорят, что каждому своё.
Мы все ещё стояли у помойки. Пластиковый пакет Женя так и держала в руках.
– Ты идешь? – спросила я. – Мне в сторону метро.
Она поколебалась. Сначала двинулась, будто тоже хотела идти, но остановилась. Видно было, что что-то её удерживает у этого контейнера.
– Тогда… пока? – Я пошла вперёд по узкой асфальтовой дорожке. Она неловко заложила руку с пакетом за спину и пошла за мной. Потом остановилась.
– Таньк, погоди!
Я обернулась. Она смотрела на меня и как-то нехорошо улыбалась. Прежде русые волосы, теперь плохо выкрашенные в какой-то несуразный чёрный цвет, выбились из-под шапки. И улыбка была уже не прежняя, а какая-то злая.
Боже, – подумала я, что же с ней стало?
– Здесь постой, – сказала она. – Я сейчас. – И она быстро вернулась к баку, наклонилась, извлекла из его парного нутра обкромсанный кочан капусты и стала обдирать его цепкими кривыми пальцами. Складывала обрывки листьев в свой старый пакет и поминутно заглядывала, достаточно наполнился или нет. Оборвав весь кочан, она выхватила из бака еще что-то похожее на морковку, отправила туда же, закрыла пакет и пошла ко мне.
– Ну, вот, – сказала она. – Теперь расскажи, чё там с Витькой случилось?
