Наступил октябрь. Арбузы по воскресеньям попадались все чаще плохие, а потом и совсем исчезли. Вместе с ними, будто тоже подверженный сезонным изменениям в флоре и фауне, исчез и жилец в коричневом костюме. Мать опять говорила часами по телефону, объясняя кому-то, что она уже старая, а ему надо рожать. Валерка злился от слова «рожать» и срывался на беззащитном Леньке. Ленька бежал к матери. Та входила в комнату и говорила Валерке, что он никого не любит, весь в отца. И как можно обижать Леньку, который и без того несчастный. Валерка боялся смотреть на нее, боялся своей силы и желания ударить за бабью глупость, за одно только это нутряное слово «рожать», произнесенное в их доме при мертвом отце и почему-то слово «тварь», именно матерью впервые и произнесенное, вертелось на языке как ответ на все ее упреки.
На праздники мать приглашала родственников и друзей. Гости пили и ели салаты, а мать, опустив лицо, бегала из комнаты на кухню и обратно, пока к концу вечера какой-нибудь подвыпивший гость не дергал ее за рукав:
— Галка, давай нашу.
Тогда мать, присев на край стула с полотенцем в руке, начинала выводить неожиданно красивым, грудным голосом:
— Сиреневый тума-а-ан над нами проплывает… над тамбуром гори-ит…
Валерка не мог слушать эту песню и всегда уходил курить на лестницу. Его раздражало не пение, его раздражала вся глупая и грустная жизнь матери, прошедшая как будто в этом самом сиреневом тумане. Жизнь, которую мать, выполняя свой примитивный бабский долг, даже не сумела осмыслить, механически продолжая варить и печь на кухне пироги и накрывать стол, опуская лицо.
Первая любовь или то, что часто так называют, случилась у Валерки неожиданно и стремительно. Не было ни ухаживаний, ни прогулок. В Валеркин день рождения одноклассница затащила его в ту самую комнату со шпингалетом, где недолго жили мать и любитель арбузов, и расстегнула на нем брюки. Валерка сначала оцепенел, но быстро понял, что от него требуется, и своё дело сделал так сноровисто и зло, что девица долго отказывалась верить, что он новичок. Сама она новичком не была. Ходили слухи — девка дрянь.
Сообщение о беременности Валерка принял спокойно. Женился поспешно, лишь бы съехать от матери. Через полгода у него родилась кудрявая, непохожая на него девочка и открылась язва желудка.
Мать умерла тихо и быстро, не успев даже выключить телевизор. Когда Валерка приехал, с экрана раздавался многоголосый хохот — шла юмористическая передача. Соседняя комната была занята квартирантами, и Валерка провел ночь прямо здесь, рядом с матерью, разложив диван. Ему было совершенно не страшно. Только сейчас, при свете уличного фонаря, падающего из окна, он смог рассмотреть её лицо. Оно было спокойным и строгим, с правильным носом и красиво очерченными губами.
Под утро Валерке снился отец. Он сидел за тюлевой занавеской, беззаботно закинув ногу на ногу, и разгадывал кроссворд.
В холодильнике остались старые, непроявленные пленки, отснятые еще отцом. Скорее всего, они уже испортились, но Валерка решил попробовать. Вдруг хоть что-то. Работать с химикатами он умел — отец научил. Все пленки были засвечены. Кроме одной. Она лежала в пластмассовой коробочке другого цвета и была подписана крупным и круглым, не отцовским почерком… Валерка проявил её. Вначале была отснята белокурая женщина, в накинутой на голое тело мужской рубашке, худенькая и глазастая. Она стыдливо прикрывала руками грудь, хохотала, сидя на подоконнике гостиничного номера с черешней за ухом, лукаво выглядывала из ванной… Валерка решил было уже, что это ошибка, что чужая и очень личная пленка случайно попала к ним, но увидел следующий снимок — отец в летней шляпе за накрытым столом, рядом — она. Девушка чем-то напоминала мать в молодости. Потом улыбающийся отец, стоя по колено в реке, держит ту же девушку на руках. На ней полосатый вязаный купальник и ожерелье из лилий на шее, одной рукой она обнимает отца за шею. Это были последние фотографии отца оттуда, из злополучного дома отдыха. Валерка смотрел на отца и ту самую «тварь» и не мог отвести взгляда от их счастливых лиц.
Он закурил, подошел к окну. На душе у него сделалось отчего-то светло и хорошо. Он еще раз взглянул на фотографии, погасил свет и пошёл спать. По дороге тихо приоткрыл дверь в комнату дочери. Она спала в сползших наушниках, раскинув по подушке длинные курчавые волосы. Он осторожно снял с неё наушники, едва удержавшись, чтобы не поцеловать её в лоб.
Потом осторожно, чтоб не потревожить жену, лег в постель, закрыл глаза, и жизнь легко и головокружительно, как быстрая река, вдруг потекла сквозь него, пронося потоком картинки деревьев, лиц: юная улыбающаяся мать, отец в шляпе, желтые лучи солнца в верхушках сосен, маленький сверток дочери в его руках на пороге родильного дома, Валерка в гостях у матери за столом, уставленным салатами и закусками, спокойное, будто освободившееся, лицо матери при свете уличного фонаря.
