Ольга не вступала в дискуссию. Она любовалась Давидом. Весёлый, говорит по-русски с забавным акцентом, кожа, загорелая до бронзы, скуластое лицо, густые брови, нос с лёгкой горбинкой, сильное спортивное тело.
Пелена слёз, застигающая глаза все эти дни, неожиданно высохла. Ей вдруг показалось, что Давид — это повзрослевший и снявший маску таинственный мальчик Хапи.
Ольга подумала, что события её жизни развиваются словно в кино. Много лет спустя она вспомнит эту мысль, поскольку уже будет знать, что сюжетный ход «из Египта в Иерусалим», зачастую со смертью главного героя в конце, — любимый сценарий этого мира. Возможно, тогда, совсем молодой девушкой, она почти самостоятельно пришла к одной из популярных мистических идей, гласящей, что любой человек всей своей жизнью, от рождения до смерти, проделывает «крестный ход» из «Египта» в «Иерусалим». Этакий бесконечный сериал с разными актёрами, хорошими и плохими, но среди которых была и великая суперзвезда — Иисус Христос.
В общем, Ольга влюбилась сразу и бесповоротно. Тем более что жить ей оставалось, возможно, лишь несколько дней.
Господи, как остро она чувствовала вкус каждой минуты, каждого мгновения убегающей жизни! А вселенная, словно милостиво сжалившийся палач, дала ей пару дней счастья.
Субботу и воскресенье они с Давидом провели вместе, гуляя целый день по старому Иерусалиму. Она вдруг ощутила, что этот город — проход между мирами. А узкие улочки старых кварталов — словно коридоры, по которым можно юркнуть к затянутым в тяжёлую кольчугу крестоносцам, негодующим пророкам древности или захлёбывающимся в своём величии прокураторам Рима. Площадь, втиснувшаяся в низкой выемке между серыми неказистыми стенами, словно лесное озеро в чаще, прятала ворота к Божественному Христу и его восторженным апостолам. За огромной стеной, огораживающей Храмовую гору, можно встретить очарованного волшебным сном пророка Мухаммеда.
Вот узкий переулок, где, протиснувшись в щель между старыми домами, очутишься в гостях у царя Соломона, с грустью осознающего пропасть между умом мудреца и глупостью толпы, или окажешься радом со скорбящей Богородицей.
И, возможно, в каком-нибудь закованном в тысячелетние камни переулке, среди множества потрёпанных временем дверей, есть ведущая в сияющий чертог Бога, и можно войти в Его Сияние, и Силу, и Славу. И ныне, и присно, и во веки веков.
Хотелось молиться, но непонятно, на каком языке и кому. Снять бейсболку или надеть платок, уйти в соседнее помещение или постоять вместе со всеми, креститься или стремительно и часто кланяться, словно разминая затёкшую спину?
Будто снится сон, что ты пришла в гости к кому-то великому. Но к кому? То ли к царю, то ли к его любимому визирю, а может, к пророку. Понимание величия момента путает мысли, и не можешь сообразить, какой протокол поведения здесь принят. То ли надо бухаться в ноги, то ли делать вежливый книксен, а может, по-военному чётко докладывать о войне с неверными.
Она ощутила глубокую мистичность этого самого невероятного города планеты, где на крохотном пространстве, присыпанном пылью и грязью человеческих мыслей, золотыми искрами вспыхивает Божественный Свет. И можно увидеть эти искры, впустить их в себя, чтобы они прорастали где-то внутри, как зародыш в желтке, окружённом чёрствой скорлупой нашего непонимания сущности мироздания. Дух захватывало.
Ольгу поразили приходящие мысли и ощущения. Они казались странными и чужими. Экстаз воспаряющей любви дарил Иерусалим, а может, сын его Давид, к плечу которого она доверчиво прижималась, а может, оба вместе.
Она была в восторге от стройного мускулистого парня в военной форме с автоматом за плечами. Прохожие с уважением и любовью поглядывали на красавца-солдата, и девушка чувствовала, что часть этой любви передаётся и ей. Потрескавшаяся плитка мостовой казалась морщинистой кожей чьей-то древней ладони, бережно держащей её и Давида, обычных юношу и девушку, пытающихся, как когда-то Адам и Ева, украсть свою частицу вожделенного счастья.
Бесчисленные церкви и монастырские дворики, где на каждом квадратном метре поверхности можно было найти тайный или явный мистический символ, смотрели тихо и отрешённо. Камни давно привыкли к миллионам паломников, несущих свои индивидуальные беды, так непохожие и одновременно совершенно такие же, как проблемы соседа. Человечество скорбно тащило свой крест по этим петляющим улочкам, спящим в вековом покое, умудряясь при этом толкать и пихать друг друга, обвинять соседа в ереси, подозревать, что кресты распределены несправедливо, и кому-то достался более лёгкий, и его страдания — лишь лицемерная маска.
Они зашли в допотопный ресторанчик и ели тёплые лепёшки, наполненные горячим мясом и острыми специями. Пили терпкое вино. Они питали сияющие в душе золотые искры свои телом и кровью, и те отзывались, заставляя трепетать руки, касающиеся друг друга, губы, вспухшие от бесконечных поцелуев, и глаза, пытавшиеся поймать и сохранить мельчайшие детали обволакивающего и так внезапно свалившегося счастья.
