— В конце литургии хор басовито и протяжно пел: «…Всякое ныне житейское отложим попечение». Мои старушки как-то живо засуетились, услышав грозные раскаты божественного требования, и вдруг деловито начали выскакивать к амвону и класть коробочки с печеньем. Я от удивления чуть не уронил дискос и чашу, но довёл службу до конца. Кулинарный холм из печенья получился отменным. После службы отловил одну из бабушек, пытаясь выяснить, что за цирк те устроили.
— Вы же сами велели, батюшка, — объяснила она. — «Отложим по печенью». Мы уж постарались, купили вам побольше. А что, мало?..
Отец рассказывал совсем не весело, от этого и подростку тоже не хотелось смеяться.
— У старушки были грустные и усталые глаза собаки, которая знает, что скоро умрёт, и боится этим огорчить своего хозяина. — Отец помолчал и продолжил, словно оправдываясь перед кем-то на небесах: — Поцеловал и перекрестил. Не знаю, сколько ей ещё жить. Пусть думает, что делает всё правильно.
Он замолчал, переводя дыхание, словно нахлынувшие чувства душили его. Грустно смотрел на сына, приобняв за плечи одной рукой. Вторую мальчик крепко сжал своими ручонками, словно подбадривал, давал силы этому большому мужчине. Вадим любил отца, и от его доброты и их близости внутри разливалось мягкое тепло. Ну и пусть у него нет мамы, зато есть самый лучший в мире папа. Подросток затаил дыхание и застыл, боясь шелохнуться, лишь бы сохранить ощущение этого упоительного момента, не спугнуть суетным неосторожным движением. Ноги затекли от однообразной позы, скоро их закололо тысячами иголок, но он мужественно терпел.
Сидели долго, взявшись за руки, прислушиваясь к упоительному единению, возникшему между ними. Жизнь казалась наполненной счастьем, а потом радости будет ещё больше. Будущее простиралось впереди, как безбрежный океан под ласковым тропическим солнцем. И он знал, что станет как отец: добрым, сильным и великодушным.
Старушки в церкви баловали Вадика и пытались заменить ему мать. Но он чувствовал, что эта любовь была как бы понарошку. У них у всех имелись свои дети, внуки и внучки. Мальчик понимал неравноценность подмены. Маму нельзя заменить, она ждала и любила его где-то далеко, в этом мире или в другом. Когда они встретятся, поцелует её в мягкие губы с запахом мёда, прижмётся плотно-плотно. А она скажет:
— Маленький мой, единственный, вот мы снова вместе. Как я люблю тебя!
— Ты больше не уйдёшь?
— Никогда, — заверит мама. — Мы всегда будем вместе.
— У меня есть шоколадные конфетки, — поделится он самым сокровенным.
Мама засмеётся, и они будут пить чай. Потом придёт папа, обрадуется, обнимет их, и все сядут разговаривать на диван в большой комнате. Вадик примостится между родителями и обязательно станет немного баловаться, кладя голову на мамины коленки, словно маленький. Но его не будут ругать. Потому что, когда счастливы, люди не ссорятся.
Пока же, в ожидании грядущей встречи, с удовольствием питался тортиками и сдобными булочками, которыми угощали его сердобольные старушки. Шоколадно-сдобная диета откладывалась в теле лишними килограммами, и мальчик рос, мягко говоря, пухлым. Детская жизнь проходила в уютном и безопасном мире церкви.
Со сверстниками общался редко. Их интересовало, ходит ли отец дома в рясе, ездят ли они на море и в чём батюшка там купается. Объяснял, что дома отец ходит в чёрном костюме, а купается в рясе.
К семи годам заповедный мир любви и ласковых бабушек рухнул. Вадика отправили в школу, где кличка «Попович» крепко приклеилась с первого класса. Дети жестоки по своей природе и плохо относятся ко всему необычному, нарушающему законы стаи. Вадим был необычен. Он был толстым поповским сынком, уличённым в посещении музыкальной школы, да ещё пользующимся благосклонностью учителей. Атеистически настроенные ученики принялись регулярно поколачивать парня.
После изучения на уроке литературы «Сказки о попе и работнике его Балде» школьники проявили здоровое любопытство и даже научную любознательность, решив экспериментально выяснить количество затрещин, после которых «попович» допрыгнет до потолка. Его били, смеясь и приговаривая: «Жил-был поп, толоконный лоб…». После каждого удара Вадик должен был подпрыгнуть. До потолка не достал ни разу, но после двести сорок седьмого удара потерял сознание и был доставлен в школьный лазарет, а оттуда в больницу, где диагностировали сотрясение мозга. Ещё долгое время его рвало от стихотворений Пушкина.
Другим предметом, который он ненавидел в школе, была история, по мере изучения которой вина «поповича» делалась бесспорной.
Ему доставалось и за Джордано Бруно, и за Жанну Д'Арк. Когда стали бить за кровавое воскресенье и попа Гапона, Вадик понял: чтобы выжить, надо уметь драться.
