В глубокой скорби стою у подножия памятника и думаю о своем отце. Пытаюсь представить, что пришлось ему пережить на этом маленьком клочке многострадальной земли. И снова вспоминаю строки из стихотворения А. Лесина, те, что он читал на встрече ветеранов 146-й стрелковой дивизии в 1967 году здесь, на Зайцевой горе.
«…И стало для нас плацдармом победы
Братское поле под Фомино.
Девять дивизий травой повиликой
К свету, к людям пробились давно
На этом жертвенно-великом
Братском поле под Фомино.»
«Целую четверть века почти память павших товарищей чтим», – писал А. Лесин.
Благодарные потомки будут вечно чтить память воинов – героев, жизнью заплативших за свободу нашей великой Родины.
Письмо К.М.Симонову
и ответ писателя
Занимаясь поисками военной судьбы отца, встречаясь с ветеранами Великой Отечественной войны, читая публиковавшиеся материалы участников боевых сражений, я невольно задумывался над вопросами: «Почему столь трудные кровопролитные бои вела Красная Армия в 1941–42 да и в последующие годы? Почему не только при обороне и освобождении крупных городов, но и у населенных пунктов, едва насчитывающих полтора десятка деревянных изб, складывали головы до ста тысяч наших бойцов?»
Ответы на поставленные вопросы не простые. Они звучат теперь из разных источников и далеко не однозначные. А в своё время, в 1972-ом году, будучи 30-летним молодым человеком, я дерзнул обратиться с подобными вопросами к одному из авторитетов военного и послевоенного времени – писателю Константину Михайловичу Симонову.
Написал я ему сразу после прочтения журнального варианта его трилогии «Живые и мертвые». Написал довольно запальчиво. В своем
обращении ,кроме поставленных вопросов, я под критическим углом зрения пытался характеризовать женские образы романа и, в частности, поведение офицерских жен. Откровенно говоря, на ответ писателя я не очень рассчитывал, но он пришел. Поэтому благодарен большому советскому писателю за то, что он снизошел обсуждать трудные вопросы минувшей войны с юношей, не нюхавшем пороха. При этом он ничем не обидел меня и не дал в обиду своих героев романа, ставших ему дорогими.
Оба письма прилагаю в подлинниках без каких-либо правок и изъятий.
Уважаемый Константин Михайлович!
Прочитал Ваше «Последнее лето». По свежим впечатлениям захотелось с Вами побеседовать. Я не участник минувшей войны и не выходец из семьи военных, поэтому мне трудно делать какие-то безапелляционные выводы. Поделюсь своими соображениями о написанном Вами. Как и почему они возникли.
1. Женщины, выведенные Вами на страницах романа, мне больше всего не понравились. Возможно, вы правы, офицерские жены и были на самом деле тогда такими: не упускай свое, живи, пока живется, а там война все спишет.
Но изобразив целую серию таких образов, Вы, по-моему, противоречите самому себе: вспомните Ваше «Жди меня…» Это был действительно крик души. В нем и надежда, и верность, и любовь, и все самое чистое и светлое. Теперь Вы симпатизируете, кажется, совсем иному. Вы как бы стараетесь оправдать тех, кто не ждет и тех, кто собрался на войну с единственной целью – увидеть живого мужика и, простите, полежать с ним в постели. И частенько такие добиваются своего на страницах Вашего романа.
О тех же, кто не стремится к этому, Вы говорите, что они притворяются. Возможно, это и верно относительно офицерских жен, но применительно ко всем женщинам это суждение не выдерживает критики.
Я родился в войну. Большую часть своей жизни прожил в послевоенной деревне. Женщинам деревни не повезло в эту войну больше, чем женщинам вообще и тем более в сравнении с офицерскими женами. И
прав, очень прав Р. Рождественский, когда пишет о них, что «повезло -на три села – одной». Я свидетельствую: они в абсолютном большинстве своем остались верными своей первой любви. Они всегда ждали и только ждали и, поверьте мне, дорогой Константин Михайлович, многие ждут и теперь. «Ждут, когда и ждать нельзя».
В этом я вижу действительно силу любви, силу характера, силу воли – величие русских женщин, наконец. Вы мне можете возразить, что их нужда заставила быть такими: мужики-то в деревню почти не возвратились с войны, с кем же заводить новую любовь. Это можно принять к сведению, но, Константин Михайлович, тот кто захотел поступить иначе, тот это сделал. Препятствия не сделались для таких женщин непреодолимыми.
Некоторых из такого рода женщин, возможно, и не за что ругать, но и хвалить, и тем более выставлять на показ как сильные характеры, по-моему, нет никаких оснований. Их можно понять, но сказать, что за ними правда жизни, – нельзя.
2. Офицерам, изображенным Вами в романе, живётся не так уж плохо: они и водочку с коньяком попивают на сон грядущий, и от женщин не отказываются, если случай представится. «Не упускай возможности – жизнь одна». Протекцией они тоже иногда не прочь воспользоваться.
