В книге «Животный капитал» канадский культуролог Николь Щукин анализирует культурное значение эксплуатации животных. Обращаясь к истории торговли пушниной, она исследует, как охота на животных ради меха – традиционное занятие эскимосов и алеутов – превратилась в центральный элемент новой культурной идентичности, объединяющей аборигенные народы и колониальное сообщество единым ностальгическим сюжетом. Действуя как посредники и торговцы, французские и английские переселенцы способствовали радикальному расширению и инструментализации пушного промысла. Оккупация традиционной ниши аборигенов, которые охотились на зверей ради выживания, стала началом «культурного и экологического геноцида»271 с целью перекачивания капитала в экономики империй. Рассматривая рыбалку с бакланами с позиции, предложенной Щукин, мы поймем, что цель реализации этого ремесла изменилась так же радикально, как и охота на песца. В эпоху индустриального производства продуктов питания традиция укаи утратила потенциал как механизм выживания, но сохраняет символическое значение. Ностальгический потенциал рыбалки с бакланами, которую авторы путеводителей по Японии часто сравнивают с ритуальной практикой, питает прибыльную сеть туристических аттракционов. Главные активы этой сети – птицы, лишенные свободы, и рыбаки, которые вместе с профессией отцов наследуют методологию осознанного насилия над дикими животными. Принимая во внимание ограниченное количество разрешений на рыбалку, можно понять, что экономический потенциал этой традиции не является ключевым мотивом ее сохранения. В свою очередь, покровительство императора – знак восприятия укаи как важного элемента национальной идентичности – делает рыбалку с бакланами инструментом поддержания культурной общности в комплекте с другими досуговыми активностями (например,
