Рыцарь полностью

– Ты что, таскаешь все с собой? – Тон Рыцаря внезапно смягчился, и я расслышала в нем что-то такое, от чего мне стало еще хуже, чем было до того. Я хотела объяснить, но не могла. Я даже не могла взглянуть на него. Я просто пялилась перед собой, пока он складывал дважды два, и продолжала механически кусать, жевать и глотать.

– Почему ты не пользуешься шкафчиком, Панк?

Укус.

– Какого хрена ты не пользуешься шкафчиком, Панк?

Жевание.

– Ты что, плачешь?

Глоток.

– Знаешь что? Иди к черту.

Хлопок.

Рыцарь швырнул мой рюкзак на пол и убежал. Когда он исчез, по моему лицу стекли две большие слезы, и я сползла по шкафчику, на который опиралась. Мы с рюкзаком оказались рядом – две кучи одинакового веса, но одна была слишком тяжелой для своего размера.

А другая – слишком легкой.

Я чувствовала себя разоблаченной. И униженной. И обиженной. Но плакала я не поэтому. Я плакала из-за того, что услышала в голосе Рыцаря, когда он спрашивал меня почему.

Очевидно, что у него, который ненавидел всех, были чувства, и я только что, не сказав ни слова, задела их. Просто тем, что стояла и старалась казаться крутой, я дала ему понять, что девочка, которую он спас в пятницу – и которой показывал свои рисунки, – готова скорее страдать днями напролет, чем рискнуть провести рядом с ним несколько минут. Я могла бы что-нибудь соврать, чтобы не обидеть его, но я не стала. Потому что хотела сделать ему больно.

И теперь мне страшно хотелось взять все это обратно.

Прозвенел первый звонок, что означало, что у меня есть семь минут, чтобы притащиться на первый урок. Я глянула на рюкзак, но почему-то не смогла заставить себя поднять его. Я больше не могла нести груз собственной жестокости.

Так что я встала, расправила смятую майку, поправила свой клепаный ремень и открыла дверцу своего шкафчика пинком крошечного бойцовского ботинка, попав с первого раза. И учебники отправились туда. Все. Книжка за книжкой. С каждым закинутым в шкаф килограммом у меня на душе становилось легче, но все еще недостаточно легко.

Мне никогда не было достаточно легко.

После первого урока я снова пошла к шкафчику, поменять книжки и, если получится, извиниться перед Рыцарем, но его там не было. Мой шкаф был всего в нескольких метрах от выхода, ведущего на парковку для учеников, так что, если поторопиться, я успевала выскочить и выкурить сигарету до начала второго урока. И мои нервы отчаянно нуждались в этом.

Я проскользнула сквозь кусты на церковную парковку и сразу увидела его. Он стоял на другом конце парковки, в стороне от всех, курил и смотрел на меня. Как будто ждал, приду я или нет. С расстояния он почему-то казался страшнее. Поза, взгляд, неонацистские ботинки, подтяжки, слово Ой! словно кровью набрызганное у него на майке, которая едва налезла на его грудь и ручищи. Неудивительно, что он был сам по себе. Одно его присутствие словно наполняло половину парковки.

Я закурила и сделала шаг в его сторону. Я даже не знала, что собираюсь сказать – и вообще дойду ли я до него, не словив паническую атаку, – но я умудрилась обидеть скинхеда Скелетона и должна была это исправить. Ради своего спокойствия и безопасности.

Я сделала еще три шага вперед, и тут земля ушла у меня из-под ног. Буквально. Ланс подхватил меня сзади и закружил в воздухе, сделав как минимум полдюжины оборотов, прежде чем поставить обратно на ноги и развернуть так, чтобы я оказалась к нему лицом. Рассмеявшись, я схватилась за его бицепсы, чтобы удержать равновесие, все еще сжимая в пальцах сигарету.

В девять утра уже было больше тридцати градусов, но на Лансе все равно была его чертова куртка. Та самая, от которой у меня подгибались коленки. Та, из-за которой я так скучала по кабинке в сортире. Я посмотрела на лицо Принца Эрика, на полосу зелено-русых волос и улыбнулась:

– Ты такой милый.

Блин! Я что, сказала это вслух?

Мне захотелось зажать себе рот, но тут я увидела широченную, диснеевскую улыбку, которую вызвала у Ланса моя фраза, и успокоилась. По крайней мере, внешне. Внутри же все мое существо продолжало кричать: «Поцелуй меня! Поцелуй! Поцелуй!»

Словно услыхав это, Ланс начал наклоняться ко мне. Я закрыла глаза и стала ждать прикосновения его губ к своим.

Боже! Он меня любит! Мы поже-е-енимся! Свершилось!

Но ничего не случилось. Когда я, смущенная и разочарованная, снова открыла глаза, Ланса вообще передо мной не было. Он наклонился, поднимая что-то с земли. Я выдохнула, как раз когда Ланс поднялся… держа одуванчик.

Все с той же сияющей улыбкой на лице Ланс засунул желтый цветок мне за ухо и сказал:

– Ты тоже.

Все химические элементы в моем пятнадцатилетнем мозгу тут же вступили в реакцию, отчего я ощутила почти такой же кайф, как от той непонятной желтой таблетки, которую Ланс дал мне неделю назад.