— Муж ждёт меня, — отвечала она, глядя в сторону, где, как я поняла, был северо-запад.
Внезапно остро пробудившееся женское сострадание понудило поступиться вежливостью, ведь с моей стороны являлось не слишком прилично пытать о подобных вещах впервые встреченную. Просто в тот миг супружество казалось для меня чем-то сродни болезни и заключения… невзгодой, бывшей тем и другим вместе; и мужья должны быть непременно навязанными и ненавистными, а жены — притесняемы ими и несчастны: стало быть, и в мыслях не явилось, что у безымянной встречницы может оказаться иначе.
— Он суров?
Я сказала и смутилась, уразумев, что едва ли чванливый ревнивец позволил бы молодой красавице-жене одной гулять в Ночь Костров, а жена, заполучив глоток свободы, уж наверное, побежала плясать с пригожими удальцами, а не бродила бы, издали любуясь чужим весельем, думая о далёком супруге.
— Суров? — откликнулась она. — Со своими врагами. А я не враг ему.
Незнакомка беспечно рассмеялась, а я подумала: как, должно быть, она любит своего мужа! Разве так бывает? Наяву, не в сказке?
— Отчего же он не здесь? Или веселье ему не по нраву?
— Он на войне.
— Но ведь нынче мир!
Я удивилась её словам, а она посмотрела на меня странным и глубоким взглядом.
— Мира нет. Незримая война длится вечно. Так должно.
Странный ответ смутил спокойствие, и, в попытке вернуть простоту и незыблемость мира, я спросила, как не страшно ей ходить без защиты, ведь могут сыскаться охотники обидеть одинокую женщину.
Она развеселилась моей осторожности:
— Обидеть меня не так уж просто! — И, вдохнув аромат венка, мимолётно посетовала: — Жаль, скоро увянет…
Воздух светлел, темь ночи растворялась в нём. Моя собеседница протянула руку, точно стремясь достичь до струящегося с востока света, ещё серовато-блёклого. К предметам возвращались очертания, цвета и тени, и я увидела тогда, что незнакомка одета богато, хотя не вычурно и несколько своеобразно, что за наружностью её кроется некая тайна, и, появись она в Таре, не осталась бы незамеченной. Платье на ней было цветное, тёмного и сочного оттенка, вероятно, синего: сумерки ещё подменяли и смешивали краски, и ясно различалось лишь чёрное и белое.
Мы обе с сожалением провожали уход Бельтайна. Холм обезлюдел до будущего лета, празднующие разошлись, и почти не слышно было голосов и вовсе — песен. И в бредущих мимо нас ничего не осталось от тех мистических существ, что казались духами, танцующими среди огней, возрождёнными героями саг. Просто люди, утомлённые бессонным разгулом и спешащие к повседневности забот.
Беспокойство всё возрастало. Где же Джерард? Ведь минуло уже достаточно времени. Если он думал меня проучить, ему это вполне удалось.
От внимания встречницы не укрылось моё волнение.
— Твой спутник совсем близко, и напрасно ты думаешь о нём хуже, чем есть, ведь он ни на минуту не покидал тебя.
Я вспыхнула и, не сдержавшись, оглянулась, но вопреки ожиданию вновь не увидела Джерарда. Быть может, он проходил здесь прежде и застиг незнакомку? Или она издали наблюдала за нами? Иначе откуда бы ей было известно о нём и о его намерениях?
— Время прощаться, — сказала она, бросая последний взгляд на узкую ленту рассветного зарева. — Двери закрываются, тени исчезают. И тебе пора возвращаться, Ангэрэт. Белая Тара всё так же прекрасна, но только не для тебя — что ж, мудрено любить свою темницу. Я бы не сумела.
Она легко улыбнулась, и я поразилась тому, как прежде не желала замечать в нечаянно встреченной женщине признаки благородства и властности, природных, а не старательно напяленных, вместе с нарядами и украшениями, как у Блодвен.
Передо мною стояла королева нашей земли времён её наивысшего расцвета и могущества, высокая и статная, вечно молодая королева в венце на золоте волос, внушающая поклонение единым взглядом и любовь — единственной улыбкой. Она приблизилась ко мне, но оставалась в тени рощи, избегая даже блёклого предрассветного мерцания.
— Отчасти я виновна перед тобою и многими иными до тебя. Я возвратила Белой Таре власть, но забрала с собой любовь… Что ж, я помогу тебе, Ангэрэт, тебе одной. Но знай, что помощь моя ничего не будет стоить сама по себе. Лишь тебе самой решать, обрести ли счастье всему наперекор или подчиниться довлеющему над Тарой року. — Сидхе протянула руку и отломила хрупкую веточку, взмахнув зелёным рукавом. — Храни мой дар, Ангэрэт!
Она исчезла, слилась с миром: зелень спокойных глаз, и лёгкая улыбка. Там, где она была, по-прежнему колыхало белые ветви, и золотился воздух от разгорающегося на востоке пожара.
Почти тотчас раздался близкий оклик:
— Ангэрэт!..
Я обернулась и сразу очутилась в объятиях Джерарда. Порывисто прижав к груди, он отстранил меня, не выпуская из рук, пронзая потемневшим взглядом. Он был бледен; по голосу, очень тихому и стеснённому, я поняла, что Джерард едва сдерживает себя.
