— Ах, вот как… — словно рассеянно протянула Блодвен. Её белые руки, руки легендарной жены Тристана*, то сминали, то разглаживали ткань вынутого со дна сундука блио*, а в затуманившихся глазах впервые промелькнул отблеск человеческого чувства. Я наблюдала за нею с холодным и каким-то не по-хорошему зрелым любопытством; высокомерная, благочестивая и жестокая ко мне мачеха выглядела нынче моим кривым отражением: робеющая всего впервые полюбившая девчонка, у которой на языке вертится сокровенное имя, о котором д`олжно молчать и которое так рвётся быть произнесённым. — И что он? — с подавленным вздохом решилась она наконец.
Я подошла и подняла блио, ещё немного, и его будет не спасти. Мачеха вскинула на меня глубокие глаза, в которых уже не осталось безмятежности.
— Кажется, с утра был здоров, — ответила я с ленивой безразличностью, испытывая одновременно отвращение и приятный жар от того, что после долгих лет утончённых издевательств уже в моей власти немного помучить мачеху. И невольно вспомнила последний взгляд Джерарда, глубокий и мятежный; он прежде меня знал, что моему девичьему житью вскоре вскоре будет положен предел. Вспомнила и тотчас поспешила забыть.
Я никогда не была разговорчива, тем паче с отцовской женой, и Блодвен поняла, что не сумеет многое вызнать, но не прекращала попыток.
— Помнится, у него семья в Альбе?
Мне было доподлинно известно, что Блодвен не может ничего "помниться", ведь никому, кроме меня самой, Джерард не поведал о себе и пары слов. И едва ли Блодвен интересовало число братьев и сестёр наёмника или, скажем, всё ли благополучно у его матушки. Что ж, предоставлю мачехе желаемое.
— Невеста, — невинно объявила я, со злой усмешкой прибавив про себя: "Семь".
— Вот как… Что же, вы немало дней проводите вместе. Что он за человек? Это не праздное любопытство, видишь ли, я хотела б убедиться, что мы вверили твою безопасность в надёжные руки…
Мачеха сама давала мне возможность хорошенько проучить себя.
— Отец платит ему не за тем, чтоб я его узнавала. Наёмник делает то, на что лучше всего пригоден, прочее меня не заботит.
— Значит, он никто для тебя?
Я пожала плечами, позволяя мачехе прикладывать к моей груди разноцветные ткани.
— Это было решение отца, не моё. Я подчинилась… Кажется, алое мне не к лицу.
— Да, для алого ты слишком бледна… И всё же он… интересен.
— Имеешь в виду те ужасные россказни о нём? Не удивлюсь, если по меньшей мере половина из них — сущая правда.
— В самом деле?.. — взгляд Блодвен блуждал. — А мне, было, почудилось… Нет, пустое, теперь я стыжусь своих подозрений.
— Нет, продолжай, о чём ты?
— Мне показалось, что между вами… Нет, вздор!
— Разумеется, вздор, — подтвердила я как могла хладнокровно. — Он делает своё дело, а мне остаётся сносить присутствие чужака. Во всяком случае, раз уж меня вскорости выдают замуж, полагаю, уже в обязанности супруга вменят обеспечивать мою защиту. А Джерард, недурно заработав, вероятно, возвратится в Альбу… к невесте. Она достаточно ждала его… Блодвен! Ты уколола меня!
— Ах, прости… Булавка вывернулась. Это платье тебе ещё велико. Кажется, я забыла прихватить нужный гребень…
Гребней было предостаточно, знать, то была первая сходу изысканная Блодвен причина. Я медленно прошлась. Кому сделала больней: мачехе или самой себе?
— Я не знал признанной красавицы, твоей матери, с которой тебя все равняют, но едва ли возможно быть красивей.
Я похолодела, оборачиваясь рывком. Дверь в смежные покои была отворена, и Джерард стоял в проёме, в свойственной ему несколько развязной манере склонившись плечом к дверному косяку. Однако нынче расслабленная поза не могла обмануть моего зрения. Джерард был взведён, как лук, на который, согнув крутой дугой, набрасывают тетиву.
Болезненная слабость разливалась по телу, и сердце колотилось, точно в припадке. Я едва хранила лёгкую видимость самообладания.
— И давно ты здесь?
— Достаточно, — единым словом разбил он надежду, и слово это камнем упало меж нами.
Словно со стороны видела я свой затравленный взгляд. Я готова была оправдываться перед ним, как куска хлеба просить о прощении, но запретила себе. Мне стало бы много легче, если бы он ответно насмеялся надо мною, оделил злым обидным словом, хоть возвысил голос. И тем дал почувствовать себя вправе защищаться, вручил оружие. Я ударила первая, ударила неумело, не видя дальше первого хода, думая лишь о том, что в этот миг уколю Блодвен больней, чем она — булавкой. Не заботясь о той боли, что вернулась ко мне отдачей. И вовсе не заботясь о нём.
Он стоял передо мною, молча, не делая попытки приблизиться, открытый для следующего удара. И я подумала: что ж, раз так случилось, знать, оно и к лучшему. Тогда я ещё сомневалась, достанет ли сил сознательно причинить ему боль, зная, что он слышит мои слова, глядя в любимое лицо.
— Значит, ты всё слышал, и мне больше нечего сказать.
— И давно ли ты так думаешь обо мне?
Я отвернулась, не в силах сносить его взгляд, не обвиняющий, не ненавидящий, но стремящийся понять. Отвернулась, потому что так проще было лгать.
