– Не цепляйтесь к словам. Вы мне только начали нравиться. Я это все к чему. Не нужно оплакивать времена рыцарей старой школы. Раньше выпускник философского нипочем бы не попал в РКС. А сейчас, я думаю, будущее рыцарства за такими, как вы. Демонов нижнего мира мы рано или поздно изведем. А вот демоны человека никуда не денутся.
Ну вот. Хотел же вроде обойтись без наставлений, а в итоге начал чуть ли не проповедовать. Ну и ладно. Со своим оруженосцем я тоже пытался держаться на равных, и ничего хорошего из этого не вышло. Что там, интересно, поделывает Аргуж?
Мы усаживаемся в машину, Лантура включает зажигание.
– Если вы думаете, что тело Лоры Камеды нам больше не понадобится, то я сообщу, чтобы его отдали близким.
– Да, конечно. Пусть похоронят. – Отодвигаю манжету, чтобы посмотреть на часы. – Еще нет и двенадцати, а тут мы уже управились. Ну что, наведаемся в особняк, где умерла Мария Тэлькаса? Вы говорили, это рядом.
– Если не заблудимся, – кивает Лантура, и мы трогаемся с места.
Пока едем, вытаскиваю из кармана свое новое имущество, чтобы получше его рассмотреть. Медальон мертвой художницы по-прежнему слабо трепещет в моих руках. Подношу его к уху, рассчитывая услышать механическое жужжание, и звук действительно есть, но напоминает скорее тихое урчание кошки. На серебряной оправе никаких признаков клейма. В звенья цепочки забилась грязь. При дневном свете вставка из неизвестного материала кажется уже не коричневой, а серой. Может, это окаменевшие фекалии доисторических грызунов? Надо бы отдать эту вещицу в лабораторию. И помыть руки.
Тут машину жестоко встряхивает, асфальт ударяется в днище, Лантура сбавляет скорость.
– Извините. Не заметил колдобину. Дорогу уже давно могли бы отремонтировать.
Мы кружим по старому фабричному району. Окна и двери цехов, судя по виду, давно заколочены. Кирпичные стены изрисованы уличными художниками, а местами покрыты плющом. Даже объявления о продаже успели поблекнуть, как и чьи-то надежды вдохнуть в эти места новую жизнь. Едем медленно, будто специально для того, чтобы пристальнее ознакомиться со сценами здешней жизни. Вот из магазина с переклеенной витриной выходит человек с бутылкой. Вот истерзанный каркас машины, на котором сидит стайка подростков. Вот, заслышав шум двигателя, огромная псина с лаем бросается на железную сетку, отделяющую чей-то двор от дороги, и бежит параллельно нам вдоль ограждения, пока не натягивается цепь.
– А что там говорил директор Ноткер? Что вы не уверены, жила ли она здесь? – Впечатленный сценами за стеклом, я поворачиваюсь к напарнику. – Публика тут обретается, похоже, не самая куртуазная.
– Это темная история. Дом, где нашли ее тело, попросту не пригоден для жилья. Но по всем документам, жила она именно здесь, да. Кажется, приехали.
Остановившись у решетчатых ворот, запертых на цепь, Лантура выходит из машины, снимает навесной замок и по очереди открывает кованые створы. Возвращается за руль, и мы въезжаем на мощеную площадку перед двухэтажным особняком. Да, сомнительно, чтобы тут кто-то жил в последнее время. То есть последние лет десять. Фасад обветшал, половина окон отсутствует, крыша провалилась в одном месте, а из дыры показывает ветки молодое деревце. Беспорядочная растительность вкрадчиво, но неуклонно присваивает себе и дом, и прилежащий кусок земли.
В этой обреченности всего, что создано человеком, на забвение перед лицом природы есть что-то упоительное. В груди тесно от щемящего чувства. Отчасти это, наверное, страх, чего уж там. А отчасти успокоение. Отшелушивание лишнего, суетного. Дыхание замедляется, все предстает как бы в очищенном свете. Даже это: «Аварийное состояние. Не входить». Скупое, угрюмое предупреждение. Прочь удалитесь, непосвященные. Больше ни шагу, за порогом скрывается истина. Истина истин о том, что в конце всегда торжествует прах. Что и ты не вечен – как жители этого дома, как сам этот дом. Так что? Может, лучше вернуться на улицу, туда, где оживленнее всего, купить что-нибудь вкусное, а то и выпить, разговорившись с официантом? Пока не поздно. Потому что еще чуть-чуть – и уже никакое количество вкусностей, болтовни и беготни не притупят пронзительной мысли: а что останется после тебя? Или небытие целиком изгладит следы твоего присутствия в этом мире?
– Похоже на дом с привидениями, – бросает Лантура, ковыряя ключом замочную скважину.
Он сказал это полушутя, но как будто откликнулся на мои мысли. Уйти, не оставив по себе следа, – это еще не худший результат. Право на забвение тоже нужно заслужить. Ведь ничего не стоит распорядиться жизнью так бездарно, так увязнуть в ошибках, что смерть отторгнет тебя, и ты застрянешь по эту сторону нераскаянным сгустком психоплазмы, призраком, обреченным хлопать дверьми и в бессилии громыхать склянками на антресолях, пока Христос не придет снова, чтобы разобраться в том числе и с тобой.
Мы заходим внутрь.
