По дороге парень задает много вопросов. Про службу в моем прежнем ордене. Про антифобиумные скандалы. Про убитых мною малефиков. Стараюсь отвечать без назидательности, на которую, в любом случае, не заслужил еще право. Через окно присматриваюсь к незнакомым улицам. Симпатичный город. Окраины, правда, попорчены новостройками. А о старинных фасадах не помешало бы лучше заботиться. Зато деревьев на порядок больше, чем в столице.
Читаю вывески. «Антикварный рынок». Ресторан «Кракен». Бани. «Сарацинский ювелир». Редакция журнала «Рагнарёк». «Мануфактурный двор».
– Скоро подъедем к моргу, оттуда рукой подать до улицы Волопасов. Эта часть города не слишком впечатляет. А вот «Монсальват» – он ближе к старому центру. Там красота.
Встаем на светофоре.
– Леннокс, я знаю, что об этом не принято говорить. Да у нас и не с кем. Но мне интересно ваше мнение. Если взять самые громкие победы над драконами шестидесятых годов. Рыцари, которые их одержали, не очень хорошо кончили. Карьеру все оставили. Кое-кто впал в откровенное… чудачество. А, скажем, Ланселот Месла, убивший Данконского зверя, и вовсе покончил с собой. Бросился на собственный меч. «Чувствую, что утратил дух истинного рыцарства» – так, кажется, он написал в дневнике напоследок. Отчего, по-вашему, это происходит?
Я отрываю взгляд от оконного стекла и перевожу его на профиль коллеги. Признаться, за статистикой я не следил. Сказать по этому поводу мне особо нечего, кроме самого очевидного:
– Ну, работа напряженная. Нервы. Не все выдерживают.
– А вам не кажется, что они, как и вы, стали со временем сочувствовать малефикам? Я вот думаю… Защитных рун тогда не было. Подвиги совершались в одиночку. Что, если от этого эффект крови малефиков был сильнее? И рыцари до конца жизни так и не приходили в себя от драконьего кайфа? Я как-то пытался разговорить Кента. Он же многих знал, всю старую гвардию. Но, похоже, для него это тяжелая тема. Один только раз обмолвился, когда выпил, что убивший дракона сам становится драконом.
– Какая-то фигура речи, должно быть, – пожимаю я плечами. – Думаю, мои соседи заметили бы, если бы я забил чешуей водопровод. И вообще, я не сочувствую малефикам. Скорее, я стал меньше сочувствовать людям. Но это другое. И магия здесь ни при чем. В любом случае, спасибо за предупреждение. Постараюсь не броситься на свой меч.
– Что вы, я просто делюсь мыслями. Мы все в зоне риска, верно? Все заглядываем в пропасть. Нужно просто вовремя отступить от края. А то засмотришься и потеряешь равновесие. Поддашься обаянию бездны. Так мне кажется.
– В этом весь фокус, – киваю я, радуясь, что разговор закончен.
Мы останавливаемся у морга, занимающего одно здание с коронерской службой. Архитектура неожиданно нарядная: какие-то гипсовые гроздья, щекастые херувимьи личики с вьющимися кудрями – образы в целом жизнерадостные, хотя и выполненные в тяжеловесном вкусе позапрошлого века, который, в свою очередь, оглядывался на еще более отдаленную эпоху. Бывшая усадьба, наверное.
Я следую за Лантурой внутрь. Стучимся в одну из дверей. Лантура называет служителю морга причину нашего визита. Тот, выдавая на ходу какую-то дежурную болтовню, провожает нас вниз, к холодильным камерам. Отперев нужную ячейку, выкатывает оцинкованный поддон. Мы остаемся наедине с телом, накрытым простыней.
Ну, с Богом.
Переглянувшись с коллегой, я откидываю ткань. Мой напарник бледнеет при виде пепельно-восковой наготы трупа, при виде уродливого шва, оставленного вскрытием. У меня самого внутри натягивается холодная струна. Если не считать запекшейся ссадины на лбу девушки, то ее лицо не пострадало, и все же это больше не лицо Лоры Камеды, молоденькой художницы из Лэ. Смерть всего-то заострила вздернутый нос, слегка оттянула кожу щек и заставила странно поджать губы (кажется, не без помощи клея), но этого хватило, чтобы превратить свежую девчоночью красоту в нелепую и отталкивающую маску.
Судебный медик постановил, что она приняла яд наперстянки.
Я представляю, как Лора сидела в ванной комнате, обняв себя и скорчившись, слыша лишь свое заходящееся сердце; тошнота подступала волнами, но принятые вместе с ядом таблетки блокировали рвоту – отрава оставалась в желудке, убивая девушку. От рези в животе намокли ресницы. Волосы пристали к мокрому лбу. Потом боль ушла, тело стало неметь; уже не слишком хорошо соображая, она глядела на плитку пола, а с кончика носа и верхней губы капали последние остывающие слезы. Пульс сделался произвольным, замедлился. Она упала на холодный кафель, разбив себе лоб, но не почувствовала этого. Потом ее сердце замерло.
Записки Лора не оставила. Почему она сделала это? Какая степень отчаяния была для нее невыносимее, чем вот это: лежать голой и выпотрошенной на стальном блюде?
Словно в надежде разбудить ее и спросить, я дотрагиваюсь до холодной руки, касаюсь лба, провожу пальцами по волосам. Лантура, стоящий по ту сторону от тела, прочищает горло и переступает с ноги на ногу. Разволновался, должно быть, что именно так люди и поддаются обаянию бездны.
