То, что теперь он даровал титул графа Герефорда рыцарю, которого пожелал возвысить, означало, что родич и друг Сомерсета обречен. Короля Английского ничуть не волновало, что таким образом он превратил Эдварда Сомерсета в своего тайного недоброжелателя и, пожалуй, даже врага. Но как бы там ни было, с колен Дик поднялся уже графом Ричардом Герефордом.
Он не чувствовал ни ликования, ни опьянения своей удачливостью. Он ощущал только усталость и легкую грусть, что рядом нет матери, а то бы она порадовалась. Кроме того, в глубине души молодой рыцарь догадывался, что вряд ли сможет на самом деле заполучить свое графство, а если и сможет, то придется приложить такие усилия, что проще завоевать себе землю где-нибудь на Востоке или в Египте — создать владение на пустом месте, а не захапать уже готовое.
После омажа был пир, где на этот раз Дик сидел довольно высоко уже по праву своего нового титула и ковырялся ножом в пироге с соловьями, не опасаясь, что это будет последнее мясное блюдо, которое до него доберется. Он угощал Серпиану, которая сидела рядом, и не желал замечать презрительных взглядов большинства графов, которые, конечно же, считали его выскочкой и безродным, но удачливым проходимцем. Мало кто из них согласился бы выдать за него дочь, разве что, убедившись, что король продолжает ему покровительствовать, и удостоверившись, что его богатства значительны.
Но этот вопрос новоиспеченного графа как раз совершенно не волновал. Ему и в голову не приходило укреплять свое положение в высшем свете женитьбой на знатной девице. Его выбор был уже сделан.
— Я вижу, твоя «змейка» угомонилась, — шепотом сказал он Серпиане, погладив тяжелую цепь на груди, — украшение, еще недавно бывшее живым и весьма подвижным, девушка вернула жениху только этим утром. Безжизненное.
— Да.
— Нашла то, что искала? Или отчаялась?
— Нашла.
— И что же это было?
Девушка-змея задумчиво играла кулоном, который невесть откуда взялся у нее. Темный-темный, почти черный камень на тонкой цепочке. Прежде Дик не видел у нее этого украшения, впрочем, он не стал бы клясться в том, что никогда у нее не было такого. Что он мог знать о ее побрякушках? Мыслимо ли рыцарю пересчитать все женские безделушки? Да и незачем это. Мужчине это неинтересно.
— Я тебе потом расскажу. И все покажу.
Она подняла на него задумчивые и оттого кажущиеся особенно большими глаза. Она была прекрасна настолько, что сладко щемило сердце, и молодой рыцарь не понимал, почему этого, кроме него, никто не видит. Впрочем, оно и к лучшему. Он погладил ее руку, а потом под столом — колено, округлое и ладное под плотной тканью платья. Несмотря на жару, женщины одевались по моде — очень пышно.
— Когда мы снова будем в Лимассоле? — спросила Серпиана.
— Тебе там понравилось?
— Город как город. Мне понравился тамошний магический источник. Зачем камням лежать без дела? Перед походом на Восток тебе понадобится несколько мощных артефактов.
— Пожалуй.
— Иначе нечего и пытаться снимать печать, насколько я понимаю.
— Почему же?
— Из-за Далхана, — просто ответила она, словно с самого начала знала обо всем этом деле неизмеримо больше, чем он или даже Трагерн.
Дик ощутил, как в затылок дохнуло холодом. Обернулся — никого. Будто только названная опасность способна была уже угрожать — призрак Темного, повелевающего теми, кто поклоняется ангелу Зла, и оттуда черпающего силу, встал за спиной. Молодой рыцарь и раньше понимал, что от бдительного ока Далхана ему не деться никуда, что в прошлый раз его сохранило чудо и верность христианской религии, но теперь-то враг будет настороже. Он, конечно, уже придумал, как обойти препятствие в виде горячей молитвы.
— Далхана не видно и не слышно с самого Уэльса, — ответил он уклончиво. — Почему ты думаешь, что он успеет появиться и помешать мне?
— Я примерно представляю себе, какой сложности заклинание должно быть наложено на печать, запирающую в мире магию. А также понимаю, что, если кто-то не желает, чтоб печать была снята, и знает, что некий маг пытается это сделать, он, естественно, устроит засаду. Это проще всего.
— Неизвестно, сделает ли. И возможно ли это.
— Никогда не надо недооценивать врага.
Он промолчал. Сказанное было резонно.
Неприятные мысли, связанные с добровольно взятой на себя обузой, закрыли от него мир. Но король Английский вспомнил о верном слуге и отправил ему со своего почетного места чашу вина — надо было встать, поблагодарить и выпить. Веселый пир, где государь потчует своих гостей и нового вассала (у вассала от угощения сводило скулы, как от уксуса), не следовало портить угрюмым видом. Дику все это веселье казалось таким же тягостным, как и Комнину, больше всего он хотел сейчас завалиться на тюфячок где-нибудь в уголке небольшой комнатушки, притянуть под бок Серпиану и подремать.
