Муки, которым подвергались его душа и тело, были велики, но Руперт продолжал гордо сидеть, – теперь уже калека, – но при этом ни единой жалобы не слетело с его губ, ни единой мольбы о пощаде. Лишь в сердце своем он задавался робким вопросом, за что судьба ниспослала ему такие мучения. Затем он вспомнил, что здесь, в залитом кровью Судане, обиталище фанатизма и дьявольщины, много людей, даже куда более достойных, чем он – не только мужчин, но и женщин, приняли куда более страшные муки, и в знак покорности судьбе склонил свою истерзанную голову. Ни разу за все долгие часы пыток он не попытался купить себе избавление, хотя для этого было достаточно одного его слова. Нет, он не гордился собой за эту стойкость, ибо вера и гордость слишком глубоко укоренились в его душе, чтобы ему хотя бы раз пришла такая мысль.
Этот мир кончился для него. Никто никогда не узнает, каким мерзким образом он распрощался с солнцем. Теперь им владело всего одно желание: не показать своим мучителям, что ему больно и страшно, чтобы отойти в мир иной храбрым и верным до последнего вздоха. Даже эти бессердечные дикари дивились его стойкости и по-своему стыдились черных своих дел. Они с радостью отпустили бы его, но Ибрагим сказал «нет». Слишком поздно. Он должен умереть, если им дорога собственная жизнь. Тем более что даже прояви Руперт слабость и прими он ислам, Ибрагим не собирался оставлять его в живых. Просто, прежде чем его убить, шейх мечтал сломить его дух, точно так же, как он уже искалечил его тело.
Мучители на какое-то время оставили Руперта в покое, зная что он не в состоянии даже пошевелиться, а сами взялись седлать своих верблюдов. И вот теперь они вернулись, все до одного, и встали перед ним, с любопытством на него глядя. Слава богу, конец был близок, вскоре боль и мучения оставят его. Так они стояли перед ним, хмурые и молчаливые, в душе жалея его – все, за исключением Ибрагима, который решил напоследок преподать своей жертве основы учения Корана, чтобы Руперт понял, какие мучения ожидают его в аду, ведь именно туда он и направится после смерти.
Руперт ничего не ответил, продолжая смотреть поверх голов своих мучителей единственным глазом, который у него оставался, на невысокий склон напротив, чей гребень протянулся не более чем в ста ярдах от него. Уж не сошел ли он с ума или же вообще ослеп и теперь в своей слепоте видит разные видения? Если же нет, то через гребень холма скакали вооруженные копьями всадники и среди них женщина, также с копьем в руке. Они остановились, обвели взглядом пустыню, разомкнули свои ряды, однако убийцы, чьи взгляды были прикованы к лицу умирающего, не услышали их, ибо стук копыт поглощал мягкий песок, а обжигающий ветер пустыни дул в противоположную сторону.
– Бесполезно, – произнес Ибрагим. – Этот неверный пес отвергает чашу нашего милосердия. Так пусть же он умрет, собаке собачья смерть! – с этими словами он схватил веревку.
– Один момент, – выдавил из себя Руперт. – Эта твоя последняя мысль, шейх, затронула мой разум. На меня с высоты снизошел свет. Прошу тебя, повтори свои последние слова.
Лицо Ибрагима осветилось жестокой улыбкой. Он торжествовал: этот доблестный англичанин наконец-то проявил себя трусом. И он начал повторять свои последние слова.
Всадники налетели на них полукругом, их было не меньше сотни, по крайней мере, Руперту так примерещилось. Или нет? О боже, это никакое не наваждение, это явь. Под топот лошадиных копыт его уши пронзил боевой клич «Тама! Тама!» – это на них на всем скаку неслись всадники пустыни. Арабы ипуганно обернулись и тотчас поняли, что их ждет. С криками ужаса они бросились врассыпную, к своим верблюдам. Ибрагим на бегу метнул в Руперта копье, но в очередной раз лишь слегка оцарапал ему голову.
Затем арабов настигла быстрая и внезапная месть. Некоторых зарубили на месте, некоторых захватили в плен, в том числе, и Ибрагима. Через пару минут все закончилось. Почти напротив Руперта остановилась лошадь, и с нее на землю спрыгнула женщина. Это была Меа. Бросив на песок свое копье, она подбежала к нему и, обняв, поцеловала в лоб. Увидев же, что с ним сделал Ибрагим и его головорезы, горько расплакалась и принялась сыпать английскими и арабскими проклятиями. Внезапно ее нежные глаза блеснули свирепым блеском. Она повернулась и крикнула:
– Приведите их всех сюда, тех, кто еще живы!
И их привели, около двух десятков человек, если не больше. Приволокли даже умирающих. Забрызганных кровью, в рваной одежде, потерявших свои головные платки, их поставили перед ней.
– А теперь, – процедила Меа сквозь зубы ледяным тоном, – сделайте с ними то, что они сделали с английским господином. Ибрагиму, прежде чем повесить его на дереве, отрубите обе руки и ступни.
