— Этот человек защищал слабых, как подобает истинному рыцарю. Пусть боги решают, прав он или виноват. — Бейелор повернул черного Валаррова коня и поехал рысью в южный конец поля.
Дунк на Громе поравнялся с ним, и прочие заступники собрались вокруг: Робин Рислинг и Лионель и оба Хамфри. Все хорошие воины, но достаточно ли они хороши?
— А где Реймун?
— Сир Реймун, будьте любезны. — Фоссовей подъехал в шлеме с перьями, с угрюмой улыбкой на лице. — Прошу прощения, сир. Мне пришлось внести небольшие изменения в свой герб, чтобы меня не принимали за моего бесчестного кузена. — Он показал всем свой блестящий золотой щит — яблоко Фоссовеев осталось на нем, но из красного стало зеленым. — Боюсь, что я еще не дозрел… но лучше быть зеленым, чем червивым, верно?
Сир Лионель рассмеялся, Дунк тоже не сдержал усмешки, и даже принц Бейелор как будто одобрил эту мысль.
Септон лорда Эшфорда стал перед трибуной и воздел ввысь свой кристалл, призывая к молитве.
— Послушайте меня все, — тихо сказал Бейелор. — В первую атаку обвинители пойдут с боевыми копьями — ясеневыми, восемь футов длиной. Древка у них укреплены, а наконечники такие острые, что на скаку способны пробить любые доспехи.
— Мы будем вооружены также, — заметил Хамфри Бисбери.
Септон между тем молил Семерых воззреть на этот бой, разрешить спор и даровать победу правым.
— Нет, — возразил Бейелор. — Мы возьмем турнирные копья.
— Но ведь они сразу ломаются — их такими и делают, — сказал Реймун.
— Помимо этого, в них двенадцать футов длины. Если мы ударим первыми, противники нас уже не коснутся. Цельтесь в шлем или в грудь. На турнире считается почетным сломать копье о щит противника, но здесь это может привести к гибели. Если мы сумеем спешить их, а сами останемся в седлах, преимущество будет за нами. В случае, если сира Дункана убьют, будет считаться, что боги осудили его, и сражение остановится. Если оба его обвинителя будут убиты или возьмут свои обвинения назад, произойдет то же самое. При всяком ином обороте событий все семеро бойцов с той или другой стороны должны погибнуть или сдаться, чтобы бой прекратился.
— Принц Дейерон не станет драться, — сказал Дунк.
— Боец из него в любом случае неважный, — засмеялся сир Лионель. — Зато на их стороне трое Белых Мечей.
— Мой брат совершил ошибку, приказав королевским рыцарям сражаться за своего сына, — спокойно заметил Бейелор. — Присяга запрещает им причинять вред принцу крови — а я, к счастью, отношусь к таковым. Не допускайте ко мне остальных, а с королевскими рыцарями я управлюсь.
— Но рыцарский ли это поступок, мой принц? — спросил Лионель Баратеон.
Септон как раз завершил молитву.
— Пусть боги судят, рыцарский он или нет.
Глубокая, полная ожидания тишина опустилась на Эшфордский луг.
На расстоянии восьмидесяти ярдов серый жеребец Эйериона в нетерпении рыл копытом мокрую землю. Гром по сравнению с ним казался спокойным. Он был постарше, побывал в полусотне битв и знал, что от него требуется. Эгг подал Дунку щит:
— Да пребудут с вами боги, сир.
Вяз и падающая звезда придали Дунку отваги. Он продел левую руку в крепление и стиснул пальцы. «Дуб и железо, храните меня от смерти и адова огня». Железный Пейт подал копье, но Эгг настоял на том, чтобы самому вложить его в руку Дунка.
Остальные заступники тоже вооружились копьями и растянулись в длинную линию. Принц Бейелор стал справа от Дунка, сир Лионель — слева, но Дунк в свою узкую глазную щель шлема мог видеть только то, что перед ним. Исчезли и трибуна, и простой народ, толпящийся за изгородью, — осталось только грязное поле, бледный туман, город с замком на севере да Эйерион на сиром коне, с языками пламени на шлеме и драконом на щите. Вот оруженосец подал принцу боевое копье, длиной восемь футов и черное, как ночь. Он пронзит им мое сердце, если сможет.
Протрубил рог.
Все пришло в движение, только Дунк на миг замер, как муха в янтаре. Панический страх прошил его насквозь. Я все забыл, подумал он в смятении. Я все забыл, сейчас я опозорюсь и проиграю бой.
Его спас Гром. Большой бурый жеребец знал, что нужно делать, даже если его всадник этого не знал. Гром пустился вперед медленной рысью. Дунк, вспомнив уроки старика, тронул коня шпорами, взял копье наперевес и прикрыл щитом левую часть тела. Щит он держал под углом, чтобы отражать удары. «Дуб и железо, храните меня от смерти и адова огня».
Шум толпы стал глухим, как далекий прибой. Гром перешел в галоп, и у Дунка лязгали зубы. Он стиснул коня ногами, слившись с ним воедино. Я — это Гром, а Гром — это я, мы одно существо, мы едины. Воздух внутри шлема успел уже так нагреться, что стало трудно дышать.
