— Разумеется, — в тон ответил Георгий Владимирович. — не нужны тебе дела с Российской военной разведкой, а с безобидным старичком почему бы и не поболтать? Так вот я вычислил тамплиеров без опор на оперативную информацию Службы, анализируя исключительно историческую информацию, причём из чисто личного интереса, в порядке хобби, так сказать. И это стало для меня чем–то очень важным, важнее, чем Служба, потом объясню почему. Короче, я захотел выйти на Орден. Но как? Все мои передвижения тогда столь тщательно отслеживали свои, что сунься я сюда и притащил бы на хвосте всю Службу. Сюда должен был отправиться другой человек, не имеющий отношения к Службе, хотя никакого задания я ему не мог дать по понятным, надеюсь, причинам. И вот, просматривая твоё личное дело, даже по сухим официальным справкам я почувствовал, что ты совершенно не похож на других советских офицеров. Пробил кой–какую информацию и убедился: юный рыцарь–идеалист. Очень редкий психотип в наше время. Я почувствовал, что если ты окажешься в Эфиопии, то рано или поздно пересечёшься с Орденом, а я потом смогу пройти по твоему следу и так же выйти на Орден.
— Тронут. Тронут до слёз. Или это дешёвый портвейн так на меня подействовал?
— Неужели я действительно так сильно обидел тебя тогда своим высокомерием?
— Обидел, конечно, хотя дело не в этом. Все обиды — в прошлом, но в прошлом — не только обиды. Неужели не понятно, что вы для меня — тень советского мира. Нерадостная тень нерадостного мира. С чего я должен быть рад нашей встрече?
— А ты не думаешь, товарищ капитан, что для кого–то, с кем ты не виделся 12 лет, ты тоже — тень советского мира? К тебе сейчас обращаются «мессир», ведь так? И вдруг неожиданно при встрече кто–то назовёт тебя «товарищ капитан». Тебе это, наверное, покажется не только странным, но даже и противоестественным. Ведь ты же рыцарь. Но это у тебя на лбу не написано. Это в душе. А откуда ты знаешь, что у меня в душе?
— Да… Простите, Георгий Владимирович.
— Не вопрос. Так вот тебя не хотели отправлять в Эфиопию. «Десятке» ты не понравился именно теми своими качествами, которыми так привлёк меня — самостоятельно мыслящий, любознательный, с хорошим кругозором, с представлениями о чести. Из такого человека очень трудно сделать хорошего солдата. Рыцари строем не ходят. Но я настоял, чтобы тебя отправили сюда. Я был уверен, что эти твои качества привлекут не только моё внимание. И вот я узнаю, что ты пропал без вести. Начинаю пробивать эту тему и выясняю, что некие неустановленные личности, похоже, эвакуировали тебя в Лалибелу. А дальше уже дело техники. В течение двух лет твой фейс в Лалибеле срисовывали несколько раз.
— Значит, вы всё–таки припахали к этому делу оперативные возможности Службы?
— Ну да, злоупотребил немножко служебным положением. Впрочем, в ущерб интересам Службы не действовал. И в ущерб интересам Ордена — так же. Агентура срисовала здесь тебя, а не Орден. Информацию получил только я. Потом я эту тему законсервировал. Вышел в отставку, несколько лет не дёргался. И вот я здесь.
— Георгий Владимирович, даже я, сапог армейский, понимаю, что полагаться на вашу отставку было бы очень наивно. Может быть, мне рассказать вам, как плотно Служба опекает своих отставников?
— Можешь не рассказывать, — полковник искренне рассмеялся. — Андрюша, из Москвы я улетел в Австралию. В Австралии я ушёл в джунгли и не вернулся. Исчез вообще для всех. У профессионала моего уровня всегда есть возможности, о которых родная Служба не знает. Из джунглей контрабандисты нелегально переправили меня в ЮАР. Там обзавёлся британским паспортом. Настоящий паспорт, никакая не подделка. И вот из ЮАР (заметь — сушей!) я полгода добирался до Эфиопии. Все ниточки оборваны с избыточным даже усердием.
— Наши всё равно никогда не поверят в то, что вы действительно — частное лицо.
— Ну а ты–то мне на что?
— Вот именно, на что? В чём я должен убедить братьев? Зачем вам Орден, Георгий Владимирович?
— Я хочу умереть тамплиером. И до смерти надеюсь ещё послужить Ордену Храма.
— Радикальное заявление.
— Андрюша, не забывай, что я тебя лет на 20 старше. Прояви хотя бы минимальное уважение к возрасту, и тогда я сам охотно забуду о том, что в отцы тебе гожусь.
Сиверцев молча, виновато кивнул.
— Ты знаешь, Андрей, я ведь хотел исповедаться перед тобой, — лицо полковника преобразилось, с него совершенно исчезло обычное высокомерно–брезгливое выражение и появилось что–то мальчишеское или даже монашеское. — Ты знаешь, что такое Служба?
— Резуна читал.
