Владислав IV понимал, что в этот раз у него вряд ли хватит сил подняться на эту вершину язычников, тем не менее, низко наклонившись, почти касаясь руками ступенек, сделал несколько шагов вверх. Испугавшись, как бы король не упал навзничь, однако же не смея удерживать его, Ржевусский подался вслед за ним. Осознавая при этом, что если король сорвется, то погибнут они вместе.
— Зачем вы туда, Ваше Величество? — несмотря на свою молодость, ротмистр не выносил высоты, и каждая ступенька, ведущая вверх, была для него еще одной ступенью панического, смертельного страха.
— Потому что я всю жизнь стремился туда.
— Но ведь вы уже давно на троне. К тому же не раз поднимались на Скалу Волхвов.
— Это неправда, князь, я еще никогда не поднимался на этот «трон Стефана Батория», никогда!
Ржевусский хотел было возразить, однако не посмел. Воля короля — что воля Бога, к тому же Владислав имел в виду нечто иное, нежели обычное восхождение по вырубленным в скале ступеням.
Они достигли половины лестницы, и Ржевусский вдруг понял, что просто не в состоянии подниматься выше. Задержавшись, он трусливо оглянулся на камергера, который не решился взойти даже на третью ступень, в то время как король словно бы обретал второе дыхание. Он взбирался все выше и выше, и, что самое странное, голос его при этом становился тверже и убедительнее.
— Они называли меня «шведскими ножнами под затупленным мечом Польши». Они клеймили меня «Коронованным Ничто»; оскорбляли, низвергая до «тени Стефана Батория на затоптанном немощными ногами Сигизмунда III троне Речи Посполитой»… Но я всегда был и все еще остаюсь королем. И Польша еще не раз вспомнит Владислава IV. Она вечно, слышите, вечно будет помнить своего короля Владислава! — прорычал он и, забывшись, пошатнулся…
Камергер испуганно вскрикнул. Ржевусский заслонился руками и в ужасе оцепенел. Однако, покачавшись на предпоследней ступени, поколебавшись между жизнью и смертью, Владислав IV все же устоял и еще более решительно сделал свой последний шаг. А точнее — буквально вскарабкался на площадку, у края которой возвышалась гладкая, отполированная ветрами и веками стела.
Упершись в нее руками, король несколько минут стоял неподвижно. Снизу он казался язычником, припавшим к телу святого камня.
«Я взошел сюда. Все-таки я взошел. Я совершил его, это свое последнее восхождение на Скалу Волхвов. Они вновь открылись мне, эти каменные линии на ладони судьбы. Кровавые линии на кровавой ладони…».
Князю казалось, что король твердит слова молитвы. Он оглянулся на камергера и со страхом подумал о том, что через несколько минут король захочет спуститься, а спускаться по этой крутизне было намного сложнее, чем подниматься. Ротмистр понятия не имел, как это должно будет происходить в данном случае, но спокойно мог предсказать, что к тому времени король Владислав окажется в еще более тяжелом состоянии.
— Позови четырех драгун из охраны! — негромко приказал он камергеру. — Отбирай самых крепких. И пусть захватят с собой палатку.
Сам король уже никакого внимания на эти приготовления не обращал. Он открыл глаза и уставился на кроваво-малиновую стелу — с ее багряными жилами, лиловыми кругами, россыпями ярко-красных, гранатовых и коричнево-золотистых камешков, каждый из которых отражал в себе лучи предзакатного солнца. А все вместе они являлись таинственным отражением всего того мироздания, которое было сокрыто небесами.
Владислав вспомнил молву о том, что, поднимаясь сюда, волхвы язычников предавались различным предсказаниям и видениям, открывавшим перед ними огненное прошлое и столь же непредсказуемое будущее Польши. Сегодня, как и в прошлый раз, он вновь сумел убедиться, что это не вымысел, а святая правда.
Отблески каменных созвездий стелы неожиданно слились воедино и вспыхнули языками пламени, словно бы огромная степь вдруг озарилась тысячами костров. И он созерцал эту усеянную кострами степь как бы с высоты, и видел, как прямо через костры, по подожженной степи, неслись полки крылатых польских гусар. И как они столкнулись с первыми туменами [18] татарской конницы. И дрожала земля. И пылало небо. И десятки тысяч сабель порождали молнии.
Король вдруг обнаружил себя на огромном холме, у шатра, в окружении большой свиты генералов. Острием своего клинка он указывал направления ударов, отправляя в бой полки пехоты и конницы… И первый входил в покоренные города, ясно видя при этом разрушенные крепостные башни и мечети. Где именно это происходило: в Крыму или в Турции — особого значения сейчас не имело. Важно, что перед ним разворачивались события той вожделенной «великой, победоносной войны», благодаря которой должна была окончательно осуществиться мечта всех польских королей, стремившихся к созданию «великой Польши от моря до моря». Война, которая навсегда должна была избавить Европу от мусульманского ятагана и восславить его, польского короля Владислава IV, в веках точно так же, как в свое время Грюнвальдская битва восславила короля Владислава Ягайло и Великого литовского князя Витовта.
