Сейчас монарху чудилась та «война всей его жизни», которую он так и не выиграл. Все войны, задуманные когда-либо королями, были ими выиграны или проиграны. Но помнит ли мир хотя бы одну великую войну, которая была бы задумана королем великой державы, но которую ему так и не дали ни выиграть, ни проиграть?
Кажется, это была война, которую Владислав IV так и не сумел заслужить у своей сумбурной, предательски изменчивой судьбы. Война, после которой уже никто не осмелился бы назвать его ни «тенью Стефана Батория», ни «тенью Владислава Ягайло»… Ибо все последующие короли Польши были бы всего лишь жалкой тенью короля Владислава IV Великого.
Он чувствовал, что умирает, а, следовательно, навсегда проиграл ту войну, которую так и не начинал. Самое страшное его поражение в этой жизни в том и заключается, что он так и не сумел выступить в свой главный поход.
Призраки исчезли. Тысячи костров угасли. Обессиленный этим вещим видением, король обнаружил перед собой лишь небольшую гранитную стелу — холодную, вечную, отрешенную от этого бренного мира.
Оседая у подножия, Владислав все еще налегал на нее широко расставленными руками, словно пытался удержать, воздавая при этом молитвы и умоляя вновь возродить захватывающее видение своей несбывшейся мечты…
— Я не взошел на нее, о Господи! Я так и не взошел на Скалу Волхвов, на этот «трон Стефана Батория», трон Вечности… Ибо взойти на него — значит не просто подняться по ступеням. Взойти на «трон короля Стефана» я мог, только вернувшись из того, великого похода, на который так и не решился. Прости мне, Польша. Я так и не сумел возродить в тебе дух Грюнвальда, так и не сумел раздвинуть твои границы, возродив «великую Польшу от моря до моря». Я оказался недостойным твоего величия, Польша! Так прости же мне. Уже хотя бы потому прости, что нет мне перед святостью и величием твоим никакого прощения…
Он не слышал, как, испуганный его падением, князь Ржевусский послал наверх нескольких дюжих драгунов и сам тоже, забыв о страхе высоты, рванулся к «трону Батория». Не слышал, как где-то вдалеке, на краю все еще освещенных солнцем небес, прогремел первый весенний гром…
— И все же — я не тень Стефана Батория! — возопил он, припадая спиной к стеле и вознося руки к небесам. — Я не тень великих королей Польши. Я сам — великий король ее!
С огромным трудом Владислава IV удалось снести вниз. Ржевусский тут же, под страхом смерти, приказал всем, кто присутствовал при этом восхождении, забыть, что по дороге из Кракова в Варшаву король наведывался к «трону Стефана Батория». Забыть все, что они здесь видели и слышали. Понятно, что король умирал, но Польша-то, Польша оставалась жить! Ибо не короли делали Польшу великой, но Польша делала великими своих королей.
Да, одному из них явно не повезло: он так и не сумел разжечь пламя новой великой войны. Но, может быть, именно в этом и заключается счастье Польши? Может, этим Владислав IV и войдет в историю своей отчизны, только этим заслужит признательность потомков?
Королева подошла к окошечку и, отодвинув занавеску, молча наблюдала, как слуга Кшань, эта гориллоподобная громадина, медленно отрывает от земли валун за валуном и скатывает их вниз, по склону склепа, на дне которого покоится каменный гроб. Она прекрасно помнила рассказ поручика — теперь уже ротмистра — Кржижевского о том, что каждый день, утром и вечером, этот спасенный графом от виселицы убийца покаянно сбрасывает камни вниз, к гробу. Тридцать три камня, скатывающихся по вымощенному булыжником крутому склону на тридцать три шага. И так каждый день…
Королева услышала эту историю довольно давно, однако делала вид, что ничего не знает о ней, как и о занятии кучера Кшаня. Ей казалось, что стоит заговорить с графом де Брежи об этой мрачной пытке во дворе посольства, как что-то в их отношениях сразу же изменится. Что-то очень важное. Существуют тайны, которые способны тяготеть над людьми десятилетиями, но которых лучше не касаться.
— Что там происходит, Брежи? — не удержалась она в этот раз. — Чем ваш слуга развлекается?
— Вас удивляет занятие этого бездельника? — мрачно спросил граф, появившись за спиной у королевы.
— Причем удивляет довольно давно. А вас, господин посол, нет? Странно.
— Вы знали, что каждый день этот человек таким вот образом дает волю своим мышцам? — искренне удивился де Брежи. — Почему же до сих пор не поинтересовались, почему он это делает?
— Не поинтересовалась у вас, — парировала королева. — И вообще, спросить вы хотели не об этом. Но, прежде чем задавать этот свой вопрос, вы обязаны были объяснить, в чем же заключается смысл сего странного ритуала.
— Если бы я мог знать, что вас это интересует, — пожал плечами де Брежи.
— …А значит, — проигнорировала его замечание королева, — должны были бы сказать, что «этот спасенный мною висельник тешит взор своим покаянным собиранием и разбрасыванием камней, искупая таким образом убийство некой девственницы, за которое давно должен быть вздернут». Не станете же вы доказывать, что меня неправильно просветили по поводу этой загадки?
