Голиков поднялся, обежал валун и начал карабкаться наверх, но раздробленный взрывом гранит осыпался у него под ногой. Аркадий Петрович неловко плюхнулся и начал сползать вниз. Рядом невесть откуда очутился верный Коля Ткаченко. Он подставил ногу. Аркадий Петрович уперся в нее своей ступней. Скольжение прекратилось. Тем временем бойцы продолжали карабкаться наверх, приближаясь к террасе.
Обход с флангов Соловьев прозевал. В «императоре тайги» при несомненном военном даровании и незаурядном уме была какая-то странная беспечность. Причину этой странности Аркадию Петровичу предстояло уяснить чуть позже. А пока было очевидно: головной отряд «император тайги» принял за все наличные силы наступавших.
Голиков полз; цепляясь, подтягивался; где удавалось, он делал два-три шага бегом, зная и видя: бойцы тоже делают все возможное, чтобы достичь террасы. И они добежали до кустарника. Открытое со всех сторон пространство тут кончилось. Но к этому моменту наверху навели порядок. Опять дружно забили винтовки. Снова застучал ручной пулемет. И цепь наступавших залегла.
Голиков поднял лицо, чтобы взглянуть, далеко ли до вершины, и увидел, что до террасы оставалось еще метров пятьдесят и что прямо над его головой та самая лиственница, о которой предупреждала Настя.
А неподалеку от лиственницы, за камнем, Аркадий Петрович разглядел человека, который стрелял из длинноствольного маузера. Голиков приложил к глазам бинокль. В то короткое мгновение, когда человек, высунувшись из-за камня, сделал выстрел и спрятался снова, Голиков приметил новую папаху из черного каракуля, офицерский френч без погон, с расстегнутой верхней пуговицей. И лицо худощавое, с казацкими усами, которые обрамляли рот. Человек не был похож на рядового «горного партизана».
Несколько дней назад Ужур прислал не очень-то удачную любительскую фотографию. На ней были сняты довольно странного вида мужчины. Кто в штатском, кто в полувоенном, все без оружия. Но позы, в которых они сидели, говорили о том, что эти люди знакомы с войной и что они стесняются фотографа. Среди них абсолютной естественностью отличался только один, помеченный на снимке цифрой «3». Он был узкоплеч, но, ощущалось, крепок и жилист. На самые брови надвинута папаха. Лицо худое, усы казацкие, а глаза полны страдания...
«Соловьев!» — ожгло Голикова.
Там, за камнем, вел огонь из маузера сам «император тайги». И сразу весь бой для Голикова ограничился узким пространством, которое отделяло кустарник от того камня.
Еще неделю назад Голиков бы обрадовался этой мимолетной встрече. Ему было бы любопытно увидеть лицо человека, который два с половиной года держал в напряжении громадную губернию; человека, с которым он, Голиков, уже несколько месяцев состязался в невыносимо трудной игре. Для каждого из них она в любой час могла закончиться смертью. И все же в их отношениях был элемент молодечества и озорства, позволявший в любую минуту вступить в переговоры.
Но за минувшие дни была убита Настя. И то, что Голиков наконец увидел Соловьева, обрадовало его лишь потому, что он для себя решил: «На это раз не выпущу живым!»
Сейчас вся надежда была на верность глаза, твердость руки и безотказность маузера. За четыре с лишним года пистолет не раз выручал его в самых гибельных ситуациях. Вот почему Голиков с ним до сих пор не расстался, хотя пистолет давно пообтерся, затвор ходил свободней, чем положено, и уже дважды приходилось менять слабевшую возвратную пружину. Но никогда еще безотказность маузера и точность его боя не были нужны так, как теперь.
Голикова передернуло. Не от страха, не от холода — он ощутил нервный озноб. Голиков чуть отполз в сторону. Заросли тут были реже, но из земли выступал обломок скалы, за которым можно было надежно укрыться.
Когда Голиков переползал, Соловьев выстрелил. Аркадию Петровичу показалось, что Соловьев узнал его тоже. Или заметил блеск окуляров. И с этого мгновения «император тайги» уже не давал сделать ни одного движения. Стоило Голикову чуть высунуться из-за обломка, две пули подряд влепились в гранит, срикошетили, осыпав лоб командира каменной колкой крошкой.
Аркадий Петрович опять на миг выглянул из-за укрытия, увидел часть лица, край папахи, выстрелил и спрятался. И снова две пули пронеслись рядом. Было очевидно, что Голиков промазал.
Дуэль с Соловьевым осложнялась еще и тем, что «император тайги» стрелял из двенадцатизарядного маузера, который не требовал времени на перезарядку после каждого выстрела. Не оставалось даже долей секунды на паузу, которой мог бы воспользоваться Голиков, чтобы прицелиться.
Аркадий Петрович лежал за камнем, лихорадочно обдумывая положение. Бойцы шли, бежали, карабкались, ползли. А он неподвижно распластался на земле. Любая попытка вскочить, выйти, выползти из этого случайно подвернувшегося укрытия могла для него закончиться плохо. Но объяснить это он никому не мог. Прежде всего потому, что никого рядом не было. Многомесячный поединок с «императором тайги» приблизился к своему логическому окончанию — к прямой дуэли, где один из двоих был обречен.
