Вспомнился «Герой нашего времени» Лермонтова. Дуэль Печорина с Грушницким на краю обрыва. Насколько та дуэль, от которой при чтении замирало сердце, была проще этой!
У Голикова оставался выход. Он мог крикнуть: «У лиственницы — Соловьев!» Но что-то мешало ему это сделать. Так, в детстве мальчишеская гордость не позволяла ему во время драки позвать на помощь или попросить пощады. Любопытно, что и Соловьев никого не звал на помощь тоже.
Позиция Соловьева была удобней. Сверху было лучше видно. От подножия лиственницы ничего не стоило пустить катышком гранату. А снизу гранату было не докинуть. Не говоря уже о том, что даже для попытки понадобилось бы встать в полный рост. Кроме того, Соловьев мог в любую минуту отползти от края террасы и положить конец дуэли. Ни одним из этих вариантов «император тайги» не воспользовался.
Но поединок затягивался. И Голиков опасался, что бойцы решат: он просто прячется за камнем на пороге главной бандитской базы. В самом деле, кому же охота умирать, если победа так близка?
Дуэль пора было кончать, а Соловьев затаился. Он, видимо, понял, что Голиков не может больше оставаться за камнем, что ему волей-неволей придется выползти или выйти. И Аркадий Петрович рискнул повторить прием, который его однажды спас в девятнадцатом под Киевом.
Голиков вытянулся вдоль камня, лег на правый бок, надел на левый сапог свою папаху и стал медленно поднимать ногу, пока верх папахи не высунулся над камнем. А сам в это время вполглаза, прижавшись к земле, наблюдал, что происходит на краю террасы.
Голиков заметил: столь же осторожно выглянул из-за своего валуна Соловьев. В макушку папахи он не стрелял. Макушка могла быть пустой. Думая, что Голиков за обломком его не видит, «император тайги» приподнялся, вытянул руку с маузером, чтобы нажать спуск, когда папаха приподымется хотя бы еще на полвершка.
Аркадий Петрович шевельнул ногой с шапкой. Соловьев напрягся, как напрягается кошка, готовясь к прыжку. Голиков увидел его грудь в прорези прицела, мягко надавил спуск и держал его, пока пистолет, вздрогнув несколько раз, не замер. Соловьев дернулся, а затем ткнулся лицом в землю.
Опустив затекшую ногу с надетой на нее папахой, Голиков тоже ткнулся щекой в землю — от полного бессилия. Если бы кто-нибудь пробежал мимо, то принял бы Голикова за убитого — настолько расслабленной была его поза.
Сначала в душе и голове было пусто, ни проблеска чувств или мыслей. А затем откуда-то из глубины мозга всплыла единственная фраза: «С Соловьевым покончено!»
Этого еще никто не знал. Ни Ужур, ни Красноярск, ни Москва. Не знал Пашка, не знали бойцы. Не знал верный Коля Ткаченко. Знал только он один. К концу дня, понимал Аркадий Петрович, новость станет известна всей губернии. «Красноярский рабочий» напечатает сообщение на первой странице: «Комбат А. Голиков, применив военную хитрость, метким выстрелом обезвредил И. Соловьева».
Но порадоваться не было сил. Голиков сел за камнем. В тот же миг по граниту полоснула очередь. Штаб еще не был взят. И Голиков словно очнулся от сна: продолжался бой, а военное счастье переменчиво. И отдал последнюю команду, которая была услышана:
— Гранаты к бою!
Дальше все смешалось.
Голиков помнил, что Коля Ткаченко подобрался к подножию лиственницы, бросил гранату, потом вторую — и пулемет замолчал. Наступающие вскочили с земли. Где-то в центре лагеря раздалось «ура!». Карабкаясь к подножию лиственницы, Голиков наткнулся на убитого красноармейца. Это был Горбунов, из недавнего пополнения. Ему было двадцать два года. Он лежал на спине. Грудь его от левого края до правого была прошита очередью.
Потом Голиков уже сам стоял на краю террасы. Справа от него был ствол гигантской лиственницы с дуплом, а у ног, будто бы повинно свесив голову с края обрыва, недвижно распластался Соловьев. Правая вытянутая рука его разжалась. Рукоять маузера лежала на ладони, но указательный палец продолжал обнимать курок.
У Голикова на секунду возникло подозрение, что Соловьев, по привычке к хитростям, только притворился мертвым, а на самом деле он сейчас рывком перевернется на спину, подхватит маузер и с хохотом выстрелит в упор. И Голиков направил свой перезаряженный пистолет в плечо Соловьева, готовый нажать на спуск, если только «император тайги» шевельнет пальцем. Но Соловьев лежал недвижно.
Чтобы окончательно убедиться: «император тайги» убит, нужно было его перевернуть. Но Голиков по-детски суеверно боялся мертвых. Это был даже не страх, а неприязнь живого к неживому. Он робел при виде человека, которого только что настигла смерть. Война не истребила этой робости.
И в Аркадии Петровиче все противилось тому, чтобы прикоснуться к убитому Соловьеву. А звать кого-либо, чтобы его перевернули, Аркадий Петрович постеснялся. Он переложил свой пистолет в левую руку, наклонился, вынул из ладони убитого длинноствольный маузер — совершенно, кстати, новый, — засунул его себе за ремень, а после этого, взяв «императора тайги» за правое предплечье, рывком перевернул его на спину.
