— Не я... Богом клянусь, не я... Да я бы сам за нее... Она же мне сыночка спасла. Он пулькой подавился.
— Это был твой сын?! — вздрогнул снова Голиков.
Когда они встретились с Настей предпоследний раз в заброшенной овчарне, она сперва ни о чем больше не могла говорить: «Представляешь, по дороге к тебе я спасла ребеночка...»
...Четырехлетний мальчонка играл пистолетной пулей без гильзы. Сложив трубочкой губы, он втягивал пулю в рот, а потом выдувал к себе в ладошку. Заигравшись, он потянул ртом воздух посильней — пуля проскочила в дыхательное горло. Началось удушье. Мальчик стал синеть. За час перед этим в аале остановилась Настя. Абдорин с ребенком на руках прибежал к ней.
— Девонька, спаси! Что хочешь отдам! Резать горло надо — я согласный!
Мальчонка задыхался, крупные слезы текли из его глаз.
Делать операцию Настя отказалась: не умела, тем более что пуля проскочила в трахею достаточно глубоко. «Но я вспомнила, — рассказывала Настя, — как привезли отцу вот так же девочку, которая вдохнула бусинку». Настя взяла мальчонку за ноги, опустила вниз головой и стала трясти. Тяжелая пуля в медной оболочке выскользнула из трахеи и упала к ногам Насти...
— Абдорин, кто выдал Настю? — умоляющим тоном спросил Голиков.
— Ей-богу, не знаю. Я бы сказал.
— Настя спасла тебе сына.
— Ваше благородие...
— Я даю тебе минуту. Скажешь правду — отпущу. Будешь молчать — не обижайся... Кто выдал Настю?
— Настенька выдала себя сама.
— И калечила себя сама?!
— Обожди, ваше благородие. Скажу, что знаю. Я не состою у Ивана Николаевича в отряде. Когда от Хаира приходил человек, он рассказывал…
Голиков хотел спросить, что за человек, откуда, как он выглядел, но все это отступило назад перед нетерпением скорее выяснить, что на самом деле произошло с Настей.
— Не знаю, как получилось, только начал Астанайка подозревать, что она часто ездит к тебе в Форпост. А Иван Николаевич Настю уважал. И ну Астанайку на смех: «Мой главный шпион девчонок уже боится». Астанайка решил доказать. Переодел своих людей и послал их на Теплую речку. Настя из дома уже не выходила — видать, чувствовала: что-то против нее затевается. Когда поселились у нее эти переодетые, она сперва тоже молчала. А потом не выдержала и попросила «командира» что-то тебе передать.
— Что она сказала? Что?!
— Ваше благородие, я не знаю. Вроде «передайте Голику» и еще что-то.
— Но хоть одно слово, которое она произнесла!
— Не было меня там, ваше благородие. Бог спас. Она этому командиру что-то сказала, а он не понял. Он думал, у тебя с ней просто любовь. А потом смекнул: что-то не то — и увез с собой.
— Кто ее допрашивал в банде?
— Сам Иван Николаевич. Сначала он говорил с ней ласково, а потом осерчал и...
— Замолчи! — перебил его Аркадий Петрович.
Слушать, как «осерчал» Соловьев, допрашивая с саблей в руке безоружную девчонку, было Голикову не по силам.
Времени на разговор больше не оставалось.
— Ты знаешь, где теперь у Соловьева штаб?
— Нет.
— Ты был когда-нибудь на Сломанном Зубе?
— Кажись, был. Отец брал на охоту. Но точно не помню.
— Мне кажется, ты лукавишь!
— Сыночком клянусь!
— Ткаченко, свяжешь пленного и оставишь с коноводами.
— Ваше благородие, ты же обещал...
— Отпущу, раз обещал. Но мне еще нужно о многом тебя спросить. — И Аркадий Петрович дал шпоры коню.
Теперь нужно было наверстывать упущенное время.
«Настя пыталась мне что-то передать, — думал Голиков. — Либо то, что она не может выехать с Теплой речки (вероятно, опасалась, что ее схватят. В селе ей было спокойней: надеялась, Соловьев не рискнет забирать ее при всех...). Либо то, что Соловьев на горе. Либо то, что Соловьев с горы ушел (сам ушел, а людей оставил? Что гора обитаема, подтвердили разведчики). Либо что-то еще, чего я даже не предполагаю. Знает ли Соловьев, что предстоит штурм?.. Абдорин на этот счет ничего сказать не мог. Хорошо, что мы его перехватили. Это стоит тоже немалого».
Коней оставили в лесу. Аркадий Петрович шел с головным отрядом. В отдалении двигался резерв под командой Шаркова. Слева и справа начинали подъем два других отряда, но прямой связи с ними не было. Имелся только приблизительный расчет времени, когда они все должны были оказаться наверху. Для фланговых отрядов восхождение было более сложным. Они подымались без проверенных дорог и тропинок.
Неожиданности начались почти сразу. Из-за крутого подъема не брали ничего, кроме оружия, гранат, патронов, нескольких сухарей и фляг с водой. Чтобы легче было двигаться, шинели оставили внизу. А в горах ночью резко похолодало. Начался сильный ветер. Пока люди находились в движении, было тепло. Как только замедляли темп, начинали мерзнуть.
Даже Голикову, который круглый год обливался холодной водой, казалось, что ледяной ветер продувает его насквозь, унося из-под кителя остатки тепла.
Головной отряд медленно подымался по горной тропе. Она петляла, приспускалась между валунами и опять шла наверх. Где-то слева и справа подымались еще два отряда, но сомкнуться они все могли только у вершины, если им суждено было благополучно подняться до верха...
