— Чем же, ваше благородие, я могу тебе помочь, ежели я есть человек бессчастный и каторжный? Я всю жизнь трудился на семью. А меня сначала чуть не повесил и при всех выпорол Колчак, потом Соловей погнал к себе в лес. Теперь я попал к вам и жду, как решите мою судьбу.
— Акимыч, матерью клянусь: отпущу домой. Только узнай, куда сбежал Соловьев.
— Да как я могу узнать, сидючи в каталажке?
— А я тебе дам убежать.
Сначала на лице Акимыча появилось неподдельное изумление, а потом по глазам его стало видно, что в нем борются два чувства: желание стать свободным и страх перед тем поручением, которое ему давал Голиков. Как все, он боялся Соловьева.
— Я убегу, а ваши меня изловят и поставят к стенке, — нашел он довод, на самом деле думая, что лучше суд, нежели месть Соловьева.
— У тебя будет документ, — усмехнулся Голиков, который эту мысль Акимыча прочитал.
— А что я должен буду делать?
— Узнай, где Соловьев. После этого живи как хочешь.
— А если я не узнаю?..
— Не вздумай меня обмануть... Я все буду знать про тебя. Но если постараешься и не найдешь, все равно отпущу: за доброе твое желание помочь.
— Давай документ. Только где же я буду хранить твою бумагу? Люди Астанаева живо ее найдут, если станут обыскивать. А не носить нельзя: твои пристрелят, если поймают.
— Это будет не бумага.
Голиков внезапно повеселел, закатал рукав френча, отрезал ножницами полоску от рукава нижней рубахи, аккуратно подровнял лоскут и вывел на сером полотне карандашом:
Голиков протянул скрепленный кровью мандат — Акимыч отшатнулся. В нем, человеке набожном, возник страх: «А не дьявольщина ли это? Не продаю ли я душу?» Но Голиков странным взглядом, сердито, даже угрожающе посмотрел на него. Трижды перекрестив глазами лоскут, Акимыч торопливо сунул его в дыру подкладки своего пиджака.
— Сейчас тебя поведут обратно в сарай, — сказал Аркадий Петрович, приглушив голос. — Отойдешь от штаба на три дома — и беги. Не бойся. Часовых я предупрежу. Вернешься, получишь вольную и десять аршин мануфактуры — гостинец жене.
Голиков позвал Никитина и сообщил, как они с Акимычем договорились. Пашка ответил:
— Очень хорошо. Я все подготовлю.
Акимыча увели. Вскоре на улице раздались выстрелы. Это приступил к выполнению своего задания Акимыч.
А три дня спустя он объявился... в Ужуре, в штабе 6-го Сводного отряда. Акимыч пришел с жалобой на Голикова, что командир заставлял его вернуться в банду. В подтверждение Акимыч вынул мандат, объяснив, как документ был изготовлен. После этого бывший соловьевец и бывший секретный агент Голикова попросил дать ему помолиться в церкви хотя бы под конвоем.
Будучи позднее допрошен, Акимыч показал следующее: к Соловьеву он попал не по доброй воле (что могут подтвердить многие). Война, которая идет в Хакасии третий год, ему вот как надоела. Парнишке-командиру он душевно желал бы помочь, поэтому и на просьбу согласился, но одновременно и заробел: парнишка показался ему вроде как не в себе — речь отрывистая, глаза блестят, словно у него горячка, и нет в его фигуре полной надежности.
«А вдруг, — объяснял Акимыч, — я к нему вернусь, а он мне скажет: зачем из-под стражи бежал? И еще я беспокоился: не связан ли парнишка с нечистой силой? Уж больно не по-христиански он скрепил свою роспись кровью. И пока я не отдал эту тряпку и не помолился в церкви, не мог ни есть, ни спать».
Ужур без всяких комментариев поставил 2-й боевой район в известность, что Н. А. Гвоздин явился с необычной повинной и в соответствии с решением Енгубкома от 27 января 1922 года без суда и следствия отпущен домой.
Голиков не показал шифровку даже Цыганку. Было не только стыдно за промашку, но и страшно: как же он мог так ошибиться? А если бы Акимыч явился не в Ужур, а к Соловьеву и Астанаев, с помощью Акимыча, заманил бы чоновский отряд в толково подготовленную ловушку?
