Она будто бы заботилась о нем, познакомила с Анфисой, ездила по его заданию на Песчанку. А на самом деле все трое — Аграфена, Анфиса и осторожный, ускользающий Кузнецов — были людьми Астанаева и Соловьева. «Император» и его начальник разведки подстраивали ему, Голикову, ловушки, помня, что в крайнем случае они настигнут его в доме Аграфены.
И настигли...
«Да как же меня вообще занесло в этот дом?! — в отчаянии подумал Голиков. — Сперва, конечно, случайно. Тут была ошибка Пашки. А когда Аграфена призналась, что любила Соловьева (иначе об этом сказали бы другие!), она сумела меня убедить, что все это в прошлом. И я ей поверил... Хотя на занятиях по разведывательному делу нас учили, что чувства женщины — вещь ненадежная. И женщина, которая сегодня говорит: «Я ненавижу этого человека!», завтра может за него умереть».
Для командира, который три с лишним года связан с разведкой и контрразведкой, Голиков попал в эту простенькую западню до нелепого глупо.
И он пожалел, что у него сейчас нет гранаты. Он показал бы «стекольщикам» из «артели» Астанаева, а также и «гостеприимной» Аграфене, что делает одна лимонка в замкнутом пространстве. Но гранаты под рукой не было. На горячую печку он гранаты не брал.
Рассчитывать он мог только на маузер с единственной обоймой — запасная осталась в кобуре на лавке.
«Ничего, попробую отбиться, — собираясь с духом, сказал он себе. — А там разберемся. — И подавленно обмяк: — Настя!.. Мы же погубили Настю! Как же нас с Пашкой угораздило привести ее к Анфисе?! И как эту девчонку угораздило приехать нынче, чтобы сказать свое «да»?! Анфиса, конечно, все слышала. Лишь бы Настя успела уехать! — взмолился он. — А там мы ее найдем, перехватим и спрячем... если я останусь жив!» И понял: мольбы пустые. Уехать Насте Анфиса не дала. Если Настя и уехала, то связанная, в банду, в лес.
Все оборачивалось против него: он допустил слишком много глупостей. Все, кроме пустяка. Весь план «стекольщиков», видимо, строился на том, что они должны его убить во сне. Не исключено, какое-нибудь сонное зелье подмешано и в ужин, который дожидался его на столе (не зря Аграфена ему об ужине напомнила дважды, хотя он был в гостях у Анфисы). А он к ужину не притронулся и, несмотря на многодневную усталость, проснулся.
В августе девятнадцатого под Кожуховкой, близ Киева, где остановилась на ночлег полурота курсантов, белые закололи на рассвете часового Дунина. Память о той трагедии и сверхчувствительность к звукам, которая выработалась в нем, спасли его сейчас. Он не знал, останется ли жив. Но сонным они его уже не убьют, и сделать два-три выстрела он успеет.
«Нет, — возразил он себе, — я не имею права подохнуть на печке. Я должен спасти девчонку, которая ни в чем не виновата. А ей в лучшем случае уготована судьба Анфисы, когда Анфису изловили в лесу».
За окном произошло какое-то шевеление. Скрипнула рама — и снова все замерло: бандиты прислушивались, не проснулся ли он. В затеянной игре начали проступать некие правила. Голиков мгновенно ими воспользовался и сделал первый ход. Как бы во сне он шумно вздохнул и вытащил руку с пистолетом из-под подушки. Он хотел взвести затвор и замер. Затвор издавал сухой щелчок, взвести его можно было лишь в последнюю секунду.
Бандиты, поверив, что Голиков от шума не проснулся, опять засуетились, и кто-то мягко ступил на пол комнаты, будто его опустили на руках.
Аркадий Петрович по-прежнему ничего не видел и на мгновение обрадовался, что в комнату проник лишь один «стекольщик», другие же — сколько их там? — останутся на улице для прикрытия. Но нет, вот уже лез и второй — видимо, увалень, потому что лез неловко и неосторожно, вероятно рассчитывая, что Голикова опоили отравой. В ответ, чтобы не зарывались, Голиков опять будто бы во сне потерся боком, а на самом деле подвинулся к краю печки. Бандиты снова замерли. Если бы не знать, что за этим стоит, игра могла бы показаться забавной. Но Голиков пока что играл в прямом смысле вслепую.
Аркадий Петрович мог бы спрыгнуть и открыть стрельбу по гостям, которые уже находились в комнате, но он не имел понятия, сколько их еще под окном. А в пистолете у него было всего семь патронов. И Голиков выбрал более рискованный, но и более ошарашивающий вариант: открыть огонь, когда «стекольщики» появятся в проходе.
По тяжелому дыханию и грузному, хотя и мягкому прыжку Аркадий Петрович понял, что увалень теперь тоже в комнате. По медвежьим ухваткам увалень мало подходил для такой работы.
«А может, ловкость ему и не нужна? Может, я уже не должен был проснуться? — снова мелькнуло у Голикова. — Ведь ужин и теперь дожидается меня на столе».
