Он опять с неприязнью подумал о квартирной хозяйке, но мысли о ней мешали ему сосредоточиться на том, что предстояло, и он их отбросил. Правая рука, на которую он оперся, стала затекать, и он встревожился, что онемеют пальцы, перестанут быть послушными, а стрелять лучше с правой. И Аркадий Петрович, легонько высвободив руку, несколько раз сжал кисть, убедился, что пальцы не потеряли чувствительность, переложил в них маузер, еще раз напомнив себе, что затвор не взведен. И стал ждать.
Раз «стекольщикам» помогала Аграфена, они должны были знать, где он спит. Им разглядеть его на печи будет трудно, а он сразу увидит их силуэты, как только они войдут в проход между печкой и шкафом.
Голиков пожалел, что лежит головой к трубе и потому увидеть «стекольщиков» сможет лишь в самое последнее мгновение. Если бы он лежал в дальнем углу, он бы увидел убийц еще на подходе и в его распоряжении оказалось бы на две-три секунды больше.
И он их увидел... Сначала появился мужичонка маленького роста в ушанке. Он приближался неуверенно и робко, останавливаясь через каждые несколько сантиметров, словно чувствовал, что в его сторону наведен маузер. А сбоку, прячась, его подталкивала в плечо массивная рука, которая, надо полагать, принадлежала пока еще невидимому увальню. Казалось, эта рука посылала низкорослого проверить, не съест ли его он, Голиков, а мужичонка робел.
Та же рука повернула мужичонку спиной к печке, и низкорослый бочком-бочком стал продвигаться к стене. Теперь стал виден тот, кого Голиков про себя называл увальнем, — массивный, высокий, в фуражке. А следом за ним — третий. Появление третьего Голиков проглядел, то есть не услышал. Скорей всего, третий проскочил в комнату, когда Голиков был занят перекладыванием пистолета из одной руки в другую и отвлекся.
То, что он не заметил, как появился третий, Аркадия Петровича расстроило. Он понял, что либо еще не вполне проснулся, либо так переутомлен, что усталая голова на короткие отрезки времени отключается от обстановки. В теперешней ситуации это могло скверно кончиться.
Досадуя на себя, Голиков до боли в запястье стиснул повлажневшую рукоятку, ощутив кончиками пальцев шероховатое дерево щечек.
«Начать, — стремительно просчитывал Голиков, — нужно с этого, третьего. Он самый среди них ловкий. Затем — в увальня. А этот, робкий, не уйдет».
Аркадий Петрович сжал пальцами левой руки плоский, прохладный затвор, приготовясь его оттянуть, — и замер. Все трое, осторожно ступая, начали обходить массивный платяной шкаф, поворотясь к печке спиной. Они направлялись к кровати.
«Аграфена меня не предала!» — пронеслось в сознании.
Хозяйка уже на второй день его пребывания в доме знала, что он спит на печке. И чтобы Голиков каждую ночь не разорял постель, кинула ему на полати подушку в цветастой наволочке, чистую дерюжку на подстилку и старую шубу, которой он и укрывался. Если бы Аграфена помогала этим троим, она бы сказала про лежанку. Иначе все теряло смысл.
Внутреннее напряжение Голикова было так велико, что он не ощутил ни малейшей радости от своего открытия, а принял его к сведению, как еще одно обстоятельство, которое случайно обернулось в его пользу. И все-таки радость прорвалась: «Настя... Не нужно спасать Настю. И Анфиса, выходит, ни при чем. И Кузнецов». Значит, Соловьев еще не загнал его в угол, не окружил своими людьми.
Голиков сразу почувствовал себя менее одиноким и беспомощным. Нет, все оборачивалось не так уж плохо. Оставалось только расправиться со «стекольщиками», которых ждали две большие неожиданности: то, что его не окажется на кровати, и то, что он давно проснулся.
Теперь, когда эти трое повернулись к нему спиной и подкрадывались к пустой постели, ему совсем ничего не стоило уложить их из маузера. И тут, как всегда в смертельных ситуациях, мысль заработала с невероятной быстротой и взвешенностью.
«Астанаев прислал не случайных людей, — догадался он. — Эти трое могут знать, где главный штаб».
Догадка была весьма логичной, но она резко усложняла положение. Одно дело ударить из маузера в их воровские затылки, другое — подчинить их своей воле, обезоружить и сделать это в одиночку и в полной темноте. Времени на обдумывание плана не оставалось ни секунды. Но в Голикове уже проснулся азарт. Аркадий Петрович любил разгадать намерение противника, притвориться, что поступает именно так, как противник от него ждет, а затем, уже действуя как бы изнутри, внезапно все сломать и повернуть в нужную ему, Голикову, сторону.
Но никогда еще Аркадий Петрович не принимал решений, где бы время измерялось долями секунды, а жизнь его зависела от ничтожных мелочей: от пушинки, которая могла попасть в нос и он бы чихнул, от шубы, которой он укрывался и которая могла зашуршать по кирпичу лежанки, или от того, не даст ли осечки патрон. При любой случайности у Голикова не оставалось шанса выжить. И даже печка, которая до сих пор надежно его укрывала, могла стать лишь каменным мешком, из которого нет выхода.
