Вот когда Аркадий Петрович пожалел, что не дал Пашке прибить ставни и не послушался Аграфену — не разрешил охранять дом часовому. Он еще успел подумать: «А что с Аграфеной?» Несколько мгновений назад она стояла за дверью и кричала ему, полная испуга от неясности происходящего и тревоги за него.
И Голиков вытянул руку с маузером, чтобы сделать последние в своей жизни выстрелы. Он увидел в дверном проеме странный силуэт с винтовкой и напружинил палец, чтобы нажать спуск.
— Аркашенька, ты живой?! — Это была Аграфена.
Голиков вмиг обессилел, будто из него выпили разом всю кровь, и опустился на пол рядом с убитым, чувствуя, как от увальня пахнет сопревшими портянками.
Аркадий Петрович испытывал облегчение, что за дверью оказалась не вторая группа «стекольщиков», — там стояла Аграфена, но его била дрожь при мысли, что он ее чуть не застрелил в ту самую минуту, когда она рвалась его спасти и лупила в дверь прикладом мужниного ружья. И еще Голиков злился на Аграфену, что она своим криком отвлекла его, когда он держал на мушке увальня и вертлявого. В результате вертлявый бежал, а увалень, кажется, был мертв. Правда, оставался низкорослый, но он почему-то был Голикову менее интересен. Что-то его отличало от двух других убийц.
— Аркашенька, ты не ранен? — Аграфена присела на корточки возле него.
— Нет.
— Ты правду говоришь?
— Правду.
— Тогда чего ты сидишь на полу?
— Я ж тебя чуть не застрелил.
Голиков понимал, что грех валить вину за свою неудачу на Аграфену, но он был настолько измучен, что не сумел сдержать раздражения.
— Я же хотела помочь. — Она заплакала.
— Ты ни в чем не виновата, — сказал он, смягчаясь, и неловко провел рукой с зажатым в ней маузером по волосам Аграфены. — Принеси огня.
Аграфена внесла керосиновую лампу. Лишь теперь Голиков заметил, что стоит раздетый, в нижнем белье.
— Отвернись, — смутился он.
Женщина отвернулась. Не выпуская маузера, Голиков натянул галифе, которые лежали на лавке.
— Посвети! — сказал он и наклонился над увальнем.
Тот лежал с полуприкрытыми глазами. Казалось, он подсматривает за происходящим в комнате, но зрачки его были неподвижны.
— Знаешь его? — спросил Голиков Аграфену.
— Нет. Он не местный.
За окном раздался топот сапог: пришла подмога.
«Вот так они могли прибежать, — вяло подумал Голиков, — а я валялся бы, как этот...»
В окно всунулся Никитин.
— Аркадий, что случилось? Пашка был в нижней рубахе.
В руке он держал револьвер.
— Залезай — увидишь, — ответил Голиков.
Цыганок перемахнул через подоконник. Задел торчавшую вверх ногу увальня. Она с глухим стуком ударилась об пол.
Пашка взглянул на разор в комнате и присвистнул.
— Мебелью, что ли, бросались? Кто такой? — спросил он, показывая на убитого.
— Аграфена его не знает. А там, в углу, еще один. Осторожно.
Никитин нагнулся, поднял с пола массивный револьвер убитого.
— Аграфена Александровна, посвети, пожалуйста, — попросил Никитин и направился в проход между печкой и кроватью.
Аграфена пошла за ним, высоко держа лампу. Голиков остановился возле шкафа.
Пашка приблизился к низкорослому, который с того мгновения, как плюхнулся на пол, не переменил позы.
— Вставай! — велел Цыганок.
Бандит нехотя поднялся, не поворачиваясь к свету. Никитин быстро его обыскал, не обнаружил никакого оружия и вытолкнул на середину комнаты.
— А теперь, красавчик, позволь взглянуть на тебя! — Никитин сильным движением повернул пленного лицом к свету.
— Ты что же это, Митька, наделал, а?! — закричала Аграфена. — Ты о парне своем хоть подумал?!
Перед ними стоял Митька-хакас, отец Гаврюшки.
— Митька — не бандита! — заливаясь слезами, закричал пленный. — Астанай казал: Голик — живой, баба — умер!
— Паша, поговоришь с ним в другом месте! — взмолился Голиков.
Митьку увели. Четверо бойцов унесли убитого. Голиков поднял стол. Аграфена поставила на него лампу, отправилась за веником и через минуту вбежала зареванная.
— Что случилось? — кинулся к ней Голиков.
— Шурку отравили... Вот он и молчал.
Шурка — это была соседская дворняга с крупными, как слива, добрыми и мудрыми глазами. Когда Голиков приходил днем обедать или возвращался вечером со службы, Шурка радостно скулил, просовывал в щели забора морду и счастливо замолкал, если Голиков, бывало, почешет ему за ухом.
— Прости, что так получилось, — сказал подавленно Голиков. — Это всё из-за меня. Я нынче же от тебя съеду.
— Еще чего! — ответила, сморкаясь, Аграфена. — Собаку только жалко. Такой душевный был зверь...
Аграфена отмыла, отдраила пол в комнате Голикова. Сухонький плотник-старичок поставил на место стекло, вынутое ночью вертлявым (оно было аккуратно прислонено к завалинке), и начал пилить доски быстрой ножовкой, сооружая ставни.
На кухне Пашка плескался над медным тазом.
