Я еле уговорила Кита подняться к Нике. Только с обещанием дать «еще на часик» машину, чтобы «прошвырнуться в одно местечко». Взяв с него клятву, что это «местечко» не имеет ничего общего с делом Феликса, я отдала ему ключи.
– Никитка! – Ника обрадовалась.
Он же, как и все пятнадцать последних лет, держался вежливо и отстраненно. Ника, конечно же, чувствовала это, но старалась делать вид, что ничего не произошло. В конце концов, даже теперь, когда мы совсем выросли, она относилась к нам как к капризным детям, закидоны которых всегда можно преодолеть добротой и лаской. Ника была замечательным и терпеливым выманивателем мелких зверушек из темного логова на печеньки.
– Никитушка, посмотри, у меня одна лампочка на люстре все время взрывается, что-то перемыкает, наверное, а мы с Кристей же не можем ничего сделать…
Она закружила Кита, облепила словами, загрузила делом. Я улыбнулась и пошла на кухню, выгружать пакеты. Там напряженно, словно проглотила аршин, сидела Кристя. От пузатой кружки со смешной овечкой вкусно пахло сваренным по-настоящему какао, в блюдечке лежали румяные оладушки, залитые шоколадной пастой.
Я запнулась на пороге, почему-то не ожидала ее здесь увидеть. Честно говоря, моя нервная система в отношении Кристи тоже выдает нечто, похожее на селективную амнезию. А точнее – она постоянно пытается забыть о существовании дочери жены моего бывшего мужа.
Несмотря на то, что в квартире было тепло и даже душновато, Кристя куталась в толстый тёмно-синий худи с какой-то губастой теткой на фоне Эйфелевой башни.
Наши взгляды встретились, и я, в очередной раз обожженная несправедливой ненавистью, непроизвольно втянула голову в плечи и закрыла глаза в ожидании истерики. Но, к моему удивлению, на маленькой Никиной кухне нависла тишина. Она, конечно, бурлила и искрила, эта зловещая тишина, насыщенная под завязку подростковыми гормонами, но пока не переходила в истерику.
– Кристя, – я кашлянула, пробивая ком, ставший поперек горла, – я не знаю, почему…
Она отвела взгляд, встала. Прошла мимо меня, стараясь не касаться, словно боялась заразиться страшной болезнью. Через минуту хлопнула входная дверь. Я высунулась из кухни: в коридоре никого не было. Из передней исчезли небольшие розовые кроссовки, которые я машинально отметила, когда разувалась. Молодежные кроссовки явно принадлежали не Нике.
Почему Ника не сказала о Кристе, чтобы мы бы могли перенести эту встречу? Или, может, решила, что нам пора потихоньку привыкать друг к другу? Прогресс был налицо: девочка не устроила истерику. Наверное, и в самом деле пришло время. Мы не можем до бесконечно бегать от проблемы. Встречаться нам все равно придется.
Я поставила пакеты на стол, принялась складывать из них продукты в холодильник. Повертела в руках небольшого мягкого енотика, которого купила для Кристи. У него была забавная, удивленная мордочка и невероятно пушистый хвост. Девочки любят такие игрушки. Я бы точно любила. Лет двадцать назад.
Посадила полосатика рядом с большим разлапистым растением на подоконнике. Получилось уютно – еноту явно было хорошо под свисающими у мордочки листьями.
Я прислушалась к тому, что происходит в комнате. Если там нависла тишина, нужно немедленно спасать ситуацию, пока она не начала искрить. Вмешаться, чтобы Ника потом не ходила мрачнее тени, стараясь делать вид, что ничего не случилось.
Но из комнаты раздавался вполне себе спокойный гул голосов.
– Алька всегда могла так… – вдруг внятно произнес Кит.
Каким-то особым, потеплевшим голосом. Словно мы вернулись в школьное время, когда между ним и Никой еще не пробежала черная кошка.
Мне стало немного радостней. Одно маленькое чудо – лед между Никой и Китом тронулся. Из незначительных историй и брошенных фраз постепенно набегает одно большое свершение.
– Как? – я, смеясь, заглянула в комнату. – Как я могла? Учтите, на кухне слышно абсолютно все, о чем вы, старые сплетники, шепчетесь.
– Ты всегда могла устроить праздник из будней, – ответила Ника, а Кит кивнул, соглашаясь.
– Вот еще, – я фыркнула. – Нашли клоуна. Никогда это не признавала. Никаких праздников, воздушных шариков и хлопушек. Впрочем…
Я сделала многозначительную паузу:
– Эклеры приветствуются.
– С тобой всегда чувство, будто ты в красивом романе, – теперь уже объяснял Кит, а Ника кивала. – Все становится такое…
– Изящное? – предложила Ника.
– Полное смысла и внутреннего очарования, – торжественно выдал Кит, а мы с Никой рассмеялись. – Нет, ну правда… Чего вы? Как бы объяснить… Просто с тобой все становится заграничным кино. Будто видишь то же самое, но как бы чужими глазами. Например, серая дождливая улица приобретает привкус нуара, а облезлая забегаловка превращается в загадочный мистический бар.
– Это ты про «Лаки»? – прищурилась я. – Никакой он не «облезлая забегаловка». А самый что ни есть загадочный и мистический.
– Я для примера, – успокоил меня Кит. – Ты же понимаешь, о чем речь?
– Не понимаю, – покачала головой. – А кто бы понял?
– Ну, серость, грязь, пыльный налет пропадает, – он все еще пытался мне объяснить. – Не так, что пушистые котята или розовые пони в разные стороны летят. А будто в очках грязные стекла были, а ты их протерла.
– Брось, Кит,– сказала Ника. – Самая главная прелесть Алены в том, что она естественным образом так живет. Не притворяется, и не снимает кино. Для нее то, что нам кажется праздником, – среда обитания.
– Я никогда больше в жизни не встречал таких людей, – Кит отчего-то вдруг сразу засмущался, уставился в пол.
Наверное, жалел, что позволил себе так расслабиться и про свою многолетнюю ссору с Никой забыл, и мне наговорил всяких приятных слов, до которых в нашем общении очень редко опускался.
– Мне пора, – сказал он. – Люстру я вашу починил. Больше не будет «взрываться».
И попятился в направлении коридора.
– Так как же, – расстроилась Ника. – А чай?
– В следующий раз, – пообещал Кит, и она разулыбалась.
Кит дал надежду, что это не последняя встреча.
– Ник, – подтвердила я, – он и в самом деле должен идти, заранее предупредил, что ненадолго. Я ему и ключи от машины дала.
– Мне ее к твоему дому вернуть? Или сюда заехать? Только это часа на три…
Я махнула рукой:
– Созвонимся.
Кит убежал радостный, Ника отправилась на кухню, суетиться с чаем. Через минуту послышались ее возмущенные возгласы, она явно открыла холодильник.
– Ну, куда нам столько?! Зачем это? Пропадет же…
Я вошла и стояла в дверях кухни, как буквально только что, облокотившись о косяк. Только вместо Ники здесь была Кристя.
– Ник, – позвала я.
Она вынырнула из холодильника:
– Что?
– Я встретилась с Кристей. И она довольно спокойно отнеслась к нашей встрече.
– Ну, да. Ты будешь мои оладьи или свои пирожные?
– Оладьи. Ник, девочка успокоилась?
Ника поставила в микроволновку миску с остывшими, но все еще очень аппетитными оладьями.
– Я с ней провела свою терапию. Все у нас наладится. Она хорошая девочка, Аль. С тараканами, конечно, но у кого их нет?
– У меня нет, – покачала я головой. – Я нормальная до безобразия.
– Ну… Это с какой стороны посмотреть, – авторитетно заявила Ника. – И какую точку отсчета брать. Да где же у меня сметана? Ты своими кульками все тут заставила, ничего не найдешь.
– Любую, – я опустилась на табурет. – Любую точку отсчета. Или… Ты имеешь в виду… Что ты можешь сказать о моем детстве?
Промелькнула пауза. Не достаточно длинная для неловкости, но вполне себе значительная, чтобы насторожиться.
– А, может, ты хочешь варенья? Есть абрикосовое, твое любимое. Я, пожалуй, буду варенье.
– Ника! – я решила пойти с козырей, раз она все равно так неуклюже увиливает от разговора. – Расскажи, как я попала в детский дом?
Она закрыла холодильник, растерянно развела руками:
– Ты раньше не спрашивала…
Неловко вертела в руках маленькую баночку с просвечивающими сквозь янтарное желе половинками абрикосов.
– Я всегда думала, что меня бросили. Поэтому не хотела ничего знать о тех, кому не нужна. А сейчас подумала: а если меня оставили не потому что не любили, а из-за непреодолимых обстоятельств?
Пыльные страницы дела Кейро… А в них – неодолимая сила, которая вынуждает людей бросаться из уютного дома в черноту ночи и неизвестности. И нежный овал лица Лейлы. Вот что заставило меня решиться на этот разговор.
– Может, раз до сих пор ты обходилась без прошлого, тебе и не стоит его знать? – Ника внимательно посмотрела на меня.
– Стоит! Поняла, что не могу уверенно идти вперед, когда за спиной – черная мгла. Какие во мне гены? Ведь я могу оказаться кем угодно: инопланетянкой-шпионкой, подкинутой с целью внедрения в человечество перед войной миров. Или потерянной в младенчестве дочерью колумбийского наркобарона. Или экспериментальным образцом, сбежавшим из лаборатории сумасшедшего ученого, где проводились опыты на людях… Или…
По моей задумке Ника должна была улыбнуться, но она смотрела с какой-то невероятной тоской.
– Что-то случилось, Аль?
Я просто кивнула.
– Очень странное, и мне кажется – важное.
– Я мало что знаю. В самом деле. Тебе нашла какая-то женщина. Она жила в то время на заимке, говорила, что ушла из города, так как в лесу в девяностые проще прожить было. Ночью услышала, как завыли волки, а следом тут же заскулили собаки. Вышла с ружьем посмотреть, что случилось, и увидела перед воротами дома маленького ребенка. Сначала даже не поняла – мальчик или девочка. На тебе была вытертая искусственная шубка, а на голове – ничего, только копна темных волос. И руки тоже голые – как восковые, прозрачные, тоненькие. Волки выли жутко, сказала она. Со всех сторон в лесу. А огромные овчарки попрятались по укромным уголкам двора и скулили, переходя на визг. Это она сама мне рассказывала.
– А она…
Ника покачала головой.
– Умерла давно. Мы общались какое-то время после того, как она привела тебя к нам, кажется, даже документы на удочерение собирать начала. Проблемы были с тем, что никто бы ребенка в лесную избушку без удобств ей не отдал, а потом и сама избушка сгорела, и та женщина вместе с ней.
– Подожгли? – предположила я.
– Ну, почему так сразу? Там дрова, печь, мало ли какой уголёк ночью выпал? Потому и не отдавали тебя ей.
– Документов у меня, конечно, не было…
– А ты как думаешь? Почему твоя фамилия девичья – Зимородок?
– И в самом деле…
Никогда раньше не задумывалась. Может, потому что это было так давно? Алена Зимородок. Я стала Успенской, как только исполнилось восемнадцать. И старую фамилию после развода не вернула. Мне в ней было как-то… Неуютно что ли. Зябко.
– А почему Алена?
Она наконец-то улыбнулась:
– Я настояла. Когда тебя спрашивали имя, ты повторяла что-то вроде: «Але, але». Ну, мне так показалось. Ты говорила очень плохо. И я решила, пусть у тебя хоть что-то свое останется. Хоть обрывочек настоящей истории. И отчество – Николаевна…
– Ника, – улыбнулась я. – Ты дала мне свое короткое имя в качестве отчества. Будто ты – мой отец. Елки-палки, я никогда и не задумывалась об этом.
Принимала как должное. Просто так всегда было, на подкорке: боль и слезы уходят от теплой ладони на волосах. И голоса Ники: «Тише, тише, Аля, тише, а то счастье не услышим». Она всегда так приговаривала, и гладила, снимая горечь, обиду и боль.
– Ну да. А теперь допрос окончен? Будем пить чай?
– Допрос не окончен, но чай пить будет, – я щелкнула кнопкой чайника. – И, знаешь, Ника, мне и в самом деле стало легче. Я так боялась, что в моем прошлом окажется какая-нибудь алкоголичка, которая родила ребенка в вокзальном туалете и сбежала, оставив его в мусорной корзине с использованной бумагой и окровавленными тампонами. Не знаю почему, но я очень этого боялась. Теперь мне легче.
Ника понимающе кивнула.
– В личном деле записано, что при приеме ты была ухоженная. И я сама видела: никаких болезней, вшей или ранений. Пухленькая, как и положено в этом возрасте здоровому ребенку. О тебе заботились, кто бы они ни были.
– Это радует, хотя и не утешает, – пробормотала я. – Что ж, когда-то меня любили, прежде чем оставить в лесу у какой-то пожароопасной избушки.
– Аля, – Ника покачала головой. – Ты же сама сказала: мы не знаем, что случилось. Не судите, да не судимы. Особенно в том, в чем не до конца уверены. Включи своего внутреннего адвоката. Твоими мыслями слишком уж владеет «прокурор». Должно быть равновесие для устойчивой психики. Обвиняя, защищай, помнишь?
– Да знаю я, – в моем голосе, помимо воли, прорезалась досада. – Так мне проще. И, кроме того, Ника я всю жизнь думала именно так, как прокурор. Разве можно по щелчку пальцев тут же перестроить голову?
– Нельзя. Но, Аля… Ты поймешь со временем, почему прошлое не менее важно, чем настоящее, и даже, чем будущее. Так тяжело жить в мире, где уже никто не помнит тебя ребенком. Знаешь… – Ника вдруг как-то очень светло улыбнулась. – Мне иногда кажется, что смерть – это грань, за которой начинается обратный отчет.
– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.
– Когда умираешь, все переворачивается. Ты словно оказываешь по иную сторону зеркала и начинаешь двигаться в обратном направлении. Становишься все моложе, вокруг тебя начинают появляться люди, которые, казалось бы, ушли безвозвратно. Тело становится более упругим, а ум ясным, мир – новее и интереснее. В нем опять появляются загадки, но главное: желание их разгадать. Вот ты уже сорокалетняя женщина, полная амбициозных планов… Не смотри так снисходительно, Алечка, стать такой после того, как побывала восьмидесятилетней руиной – это и в самом деле счастье. А потом тебе двадцать пять – и весь мир перед тобой на ладони…
– А потом пятнадцать, – засмеялась я, – и ты рыдаешь от того, что в зеркале отразился слишком большой, по твоему мнению нос. Я поняла главную мысль твоего спича, Ника. Мне вот только интересно: а там, за гранью, когда начинается обратный отчет, ты помнишь вот эту жизнь? Которую проживаешь там задом наперед?
Ника пожала плечами:
– Вот этого я не знаю. Только уверена: если после шестидесяти тебе наступит пятьдесят, а потом – тридцать, ты наверняка будешь ценить то, что есть, помня об уже прожитой старости. И уж точно в пятнадцать не будешь рыдать из-за того, что тебе твой нос кажется слишком большим…
В наш разговор ворвался звонок мобильного.
И это уже точно был голос Кита.
– Алька… Тут… Авария. Не волнуйся, я в порядке.
– Что с машиной? – неприлично заорала я.
– Ну…
И в самом деле…
– Что-то случилось? – затревожилась Ника.
– Кажется, Кит разбил мою машину, – я вызывала такси.
Мы нашли место аварии на трассе довольно быстро. Уже подъехали гаишники, поставили свои ограждения. На подмерзшей обочине сидел Никита и курил. Голова белела свежей повязкой.
Я подбежала ближе, заметила наливающийся под двумя глазами синяк. Завтра Кит будет расписным красавцем. Но – самое главное – живым.
Удостоверившись в относительной целостности Кита, огляделась вокруг.
– Да что случилось-то? – я со слезами на глазах уперлась в свою ласточку, вмятую бампером в толстый и корявый ствол клена.
Мне показалось, что вид у почти не пострадавшего дерева был торжествующий.
– Черт, – сказал Кит.
Вернее, он сказал нечто другое, более крепкое, но предпочитаю слово «черт».
– Я слишком поздно заметил на панели значок. Мы же катались весь день, ничего такого не было. А когда увидел этот чертов сигнал, вдавил по тормозам, но они не сработали. Авто вильнуло на повороте, педаль провалилась… Ну, и вот… Алька, черт, ты не хочешь спросить, как я себя чувствую?
– В отличие от моей машины, ты выглядишь свежим. Аки майская роза.
– Я оплачу ремонт, – сказал Кит зло. – Не беспокойся.
– Да нужны мне твои деньги! Я ж без колес черт знает насколько осталась.
Я и в самом деле сказала «черт», а не то, что в таких случаях произносит Кит.
– Ты знаешь, что такое шлимазл? – спросила я Кита, который на глазах становился все несчастнее и несчастнее, хотя, казалось, куда еще больше-то?
– Тут дело в другом, Аль, – голос Кита вдруг стал тревожным. – Серьезнее.
Мурашки по коже.
– Насколько?
– Это совсем серьезно, – подтвердил Никита.
Но я и так поняла. По его голосу. По интонации.
– То, что касается твоей машины. Наши осмотрели тормоза, и… Аль, тормозные шланги надрезаны. Намеренно надрезаны.
– Покушение на убийство? – сразу поняла я. – Это на меня что ли?
– А чья машина-то?
– Чушь, – я помотала головой. – Ну, испугать, подложив под дверь тушку зайца – это одно. Допускаю, что кто-то из моих малолеток решился на такое. В их стиле, кстати. Но покушение на убийство…
Я еще раз энергично прицокнула языком.
– Нет, нет…