Последняя неделя в плане погоды и так выдалась совсем не идеальной, но сегодня было слишком даже для середины ноября.
То, что творилось на улице, не входило ни в какие рамки: поднималась настоящая буря. Ветер, завывая, гнул деревья к земле, небо законопатили кляксам самые мрачные тучи, какие только могут быть. Апокалипсический хаос поглотил все оттенки голубого и золотого, остался лишь серый. И временами белый: когда ветер ненадолго стихал, хлопьями валил снег. Дворники не справлялись, он лип к окнам и оставался там размазанными, уже грязными кусками.
Я подалось вперед к лобовому стеклу, пытаясь разглядеть дорогу в этой адской круговерти. Пискнула эсэмэска: от МЧС пришло запоздалое штормовое предупреждение. Сильный ветер, снег с дождем, цунами, тайфуны, самумы, второе пришествие антихриста…
В общем, погодка самая подходящая для визита к Белль.
Словно вся природа то ли подгоняла меня в «Большую тишину», то ли, наоборот, таким способом старалась не пустить. И ветер все усиливался, когда я, прорвавшись сквозь заносы, подъехала к Осинникам, он уже переворачивал мусорные баки и раскачивал припаркованные автомобили. Вывеска «Большая тишина» под напором стихии сорвалась с трех болтов и сейчас скрежетала, хлопаясь о стену. Не просто противно, а зловеще.
Очевидно, потревоженная рычанием мотора и фарами моего автомобиля, прорезавшими серую кружащуюся взвесь, на крыльцо вышла хозяйка. В том же самом необъятном сером пушистом платке, который, кажется, называется шалью. Сизую хмарь в очередной раз разорвало порывом ветра.
– Вы… – Белль, прищурилась, узнавая.
И почему-то ахнула.
– Не удивляйтесь, – сказала я, глядя и в самом деле невероятно изумленные глаза Белль.
Большие мохнатые брови, в прошлый раз скрывающие ее взгляд, поползли наверх, открыв изумрудную радужку. Оказывается, у троллеподобной Белль невероятный взгляд – ярко-зеленый, лучезарный. Наверное, правильно, что она скрывает его под густыми бровями: с таким цветом глаз даже как-то неприлично появляться на границе между явью и царством мертвых. Он был как воплощение торжества жизни и вместе с тем – оскорбление увядания и смерти самой.
Так я подумала, когда ее взгляд наполнил мою душу каким-то нереальным успокаивающим восторгом.
– Тут как-то… неуютно, – мне удалось перекричать очередной порыв ветра. – Может, зайдем?
– Да чего это я, – Белль поспешно выдвинулась внутрь дома, придерживая дверь. – Конечно…
В салоне было тепло и траурно. Конечно, с прошлого раза мало что изменилось. Разве что венков стало поменьше, но, возможно, мне просто показалось.
– Не удивляйтесь, – повторила я. – Я и сама сейчас одно сплошное изумление. Дело в том, что мне… нужна ваша… доска, вы понимаете? В смысле, поговорить с одним человеком. Мы кое-что не успели выяснить до конца.
– Вы хотите поучаствовать в спиритическом сеансе? – густые заросли бровей так и не опускались, и изумрудный взгляд большой Белль светил мне через сомнения.
– Ну да, все стало таким запутанным, что…
– Поэтому вы и приехали ко мне, – вдруг очень дружелюбно ответила Белль. – Чтобы разложить в голове все по полочкам.
Из ее уст это прозвучало неоднозначно. Конечно, Белль не имела в виду полочки в морге. Но все-таки… Я представила, как укладываю ставшие неподвижными мысли по полочкам. Вот только что они метались в разные стороны: мысли-террористы, грозящие взорвать мозг, идеи, наставившие в упор дула своей невыполнимости, а теперь – успокоились, окаменели, застыли. Мертвые окоченевшие мысли.
– Как бы…– ответила я, изгоняя из головы жуткий образ идейного морга, который вырисовался очень некстати. Иногда (вообще-то часто) жалею, что у меня такая богатая фантазия. – Я просто хочу знать, реально ли попытаться вызвать дух погибшего человека? Вы же занимаетесь этим, так?
– Вызов любого духа зависит от многих факторов, – сказала Белль, и одна из ее бровей медленно поползла вниз. Изумрудное сияние вполовину, на левый глаз, уменьшилось. – Я не могу гарантировать, что человек, с которым вы хотите пообщаться, захочет или сможет явиться.
– Так мы можем провести сеанс?
– Сейчас? – левая бровь Белль опять поползла вверх.
– Ну да, а в чем проблема?
– Так нужны же медиумы…
– Извините, Белль, я плохо разбираюсь во всех этих делах. Но ведь вы точно медиум?
– Я-то да, но нужен еще как минимум один. А лучше еще два.
– Если очень нужно, я бы мог… – раздался тихий голос, и я только сейчас заметила эльфа Максима, вжавшегося в угол с еловыми ветками.
– Ты не совсем готов, – покачала головой Белль, – а у вас, – это она уже мне, – есть магическая аура, и сильная, только…
– Белль, – с неожиданным упорством произнес Максим, – ты же видишь, что человеку очень нужно. Мне все равно придется когда-нибудь попробовать в первый раз. А Алена Петровна – явно нераскрытый маг.
– Я не знаю, кто она. Аура слишком необычная.
– Так и узнаем заодно, – опасений хозяйки салона по поводу своей ауры я не разделяла. – Вы же понимаете, что я не та экзальтированная вдова, которой просто скучно и грустно без мужа, и если бы не было острой необходимости, ни за что бы к вам не обратилась…
– Кого вы хотели бы услышать? – в голосе Белль появилось сочувствие. Наверное, вид у меня и в самом деле не оставлял сомнений – мне очень нужно. Или она была поражена неожиданной настойчивостью племянника, обычно тихого, как мышь.
– Покойного мужа, – сказала я. – Он погиб совсем недавно. Стал приходить почти каждую ночь. А я до этого не видела никаких снов. Вообще никогда не видела, а теперь Феликс что-то хочет сказать, но у него это плохо получается.
– Совсем не факт, что ваш покойный муж сможет понятнее объясниться во время сеанса, – кажется, Белль окончательно сдалась.
– Мы просто попробуем, – убежденно ответила я. Словно занималась спиритизмом всю сознательную жизнь. – Не получится, ну и ладно. Никаких претензий. Хорошо? Я знаю, нам нужна доска, – машинально оглядела приемную Белль. Искала взглядом какие-нибудь подходящие к этому делу вещи. – И череп там, и, наверное, большой светящийся шар…
Мне показалось, или скромняга эльф фыркнул?
– Черепа нет, – серьезно сказала Белль. – И шара – тоже. Есть простая доска Уиджи и свечи. Этого обычно достаточно для сильных медиумов. Только…
Она все еще с сомнением оглянулась на Максима. Но он уже, возбужденно блестя глазами, вытаскивал деревянную доску из навесного шкафа, который я сначала не заметила между специфическими товарами похоронной лавки, заполонившими стены.
С небольшого столика он убрал все, даже плошечку с любимой ароматической смесью Белль, с осторожным почтением положил на него доску с треугольной указкой, по краям расставил четыре свечи. В верхних углах доски было крупно выведено: «да» и «нет», по центру располагались буквы алфавита, внизу – вежливое «До свидания». Это меня умилило: спириты верят, что к ним являются интеллигентные духи.
– Все просто, – с нарастающим азартом пояснил Максим, судорожно облизывая красиво очерченные губы. – Тот, кого вы хотите вызвать, будет передавать свои сообщения, перемещаясь по доске. Мы сядем вокруг, слегка прикасаясь указательным и средним пальцами к бегунку. Только не давить, он должен двигаться сам по себе, свободно. Вы задаете вопросы таким образом, чтобы дух отвечал «да» или «нет».
В голове всплыла фраза «идеомоторный эффект». Бессознательное непроизвольное физическое движение. Накануне визита к Белль я прочитала статью, из которой узнала, что во время использования доски Уиджи испытуемые вспоминают какую-то информацию более детально, чем без нее. То есть подсознание, руководя непроизвольными движениями по спиритической доске, давало ответы, которые человек уже знал в глубине души. Может, я получу тут больше, чем ожидала. Разговор с собой.
– Я буду записывать, – сообщил мне Максим с таким видом, словно ему вот-вот выдадут государственную награду.
Он аккуратно пристроил рядом с доской несколько листов бумаги, взял карандаш и сел на диван, сложив руки на коленях. Примерный мальчик.
– И как вы меня уговорили… – проворчала Белль, зажигая свечи. – Садитесь напротив Макса…
Я села, и хозяйка, выключив свет, тоже устроилась рядом. От нее шел жар, как от печки, за окном завывала метель, хлопая сорвавшейся вывеской о дверь, на стенах классически плясали тени в свечном угаре. Лучшей обстановки для полного погружения в мир духов не придумаешь.
– Руки, – скомандовала Белль, и я коснулась кончиками пальцев бегунка.
Максим положил левую ладонь на доску, а правую, которой сжимал карандаш, на чистый лист, из тех, что приготовил заранее.
Нависла невыносимо долгая секунда молчания. Слышался только вой ветра, который надеялся наконец-то прорваться в дом и повеселиться в агентстве Белль, не оставив тут камня на камне, пока хозяйка прокашлялась и произнесла:
– Дух Феликса Успенского, явился ли ты на наш зов?
Я не поверила, когда бегунок толкнулся под подушечками пальцев. Очевидно, Белль тоже почувствовала слабое движение, потому что кинула на меня многозначительный взгляд и продолжила:
– Дух Феликса Успенского, готов ли ты, пожалуйста, ответить на несколько вопросов?
Внезапно что-то в комнате изменилось. Сначала слабо, а потом все более ощутимо повеяло ароматом, похожим на несуществующие духи Ники, но с ноткой чего-то постороннего. Где-то заклокотала, отчитывая время кукушка, словно в соседней комнате проснулись старинные ходики. Показалось, что буря за окном в мгновение ока прекратилась, залегла на дно в тревожном ожидании.
Деревянный бегунок толкнулся под пальцами, указывая на «да». Я замерла.
– Ну, – шепнула недовольно Белль. – Что же вы? Не чувствуете, то он здесь? Спрашивайте!
Я кашлянула, прочищая горло. И опять застыла. Как спросить? Что именно я хотела? Вопросы, которые по пути сюда казались ясными и понятными, стали вдруг совершенно неподъемными. Я не могла внятно сформулировать ни один из них.
Доска Уинджи опять ожила. Бегунок хаотично заходил в разные стороны, рисуя на доске что-то невидимое.
– Что ты имел в виду Феликс, когда…
– Стоп, – вдруг крикнула Белль. – Прекращаем! Это не твой муж, Алена! Оно рисует восьмерки…
– И что? – меня прервали именно в тот момент, когда удалось сосредоточиться.
– Там развлекается тот, кого называют Зозо, – в ужасе шепнул эльф. – Я еще никогда такого не видел, но слышал…
Он вдруг перекосился лицом, пытаясь убрать руку, лежащую на доске. Но не мог, его пальцы словно прилипли к поверхности. Это было смешно и жутко одновременно, будто Максим участвовал в клоунской пантомиме.
– Уйди, – закричала Белль, которая тоже дергала локтями, не в силах отнять ладони с бегунка. – Кто бы ты ни был, покинь нас!
Я погружалась в знакомое красное тепло. Потянуло благовониями, пламя свечей запульсировало в унисон с моим дыханием. А потом привычное погружение резко пошло не туда: все во мне словно оледенело, и пустая до хрустального звона голова наотрез отказывалась мыслить, я чувствовала, что у меня уже никогда не хватит сил пошевелиться. Единственное билось в ставших хрупкими висках «Какого черта… зачем…».
На секунду очнулась, обнаружив себя уже держащей в каждой руке по свече. Это были другие, не те, что зажигала перед сеансом Белль. В моих ладонях словно извивались две змеи – красная и черная. Прикованные руками к доске хозяйка и ее эльф смотрели на происходящее с нескрываемым ужасом.
Когда я в следующий раз вынырнула из небытия, змеи уже горели, смешивая красный и черный дым из ядовитых пастей, а я держала над запястьем левой руки небольшой кинжал.
Окно распахнулось. Взметнулись темные шторы, которые перед сеансом плотно задернула Белль, в салон хлынул мощный поток воздуха, вместе с ним в комнату ворвалось рыжее пламя.
– Алена! – закричало это нечто очень знакомым голосом. – Я же сказала: никакой самодея… Ох, дьявол, отец наш земной… Зеркало!
Я скорее машинально, чем понимая ее слова, оглянулась. И в самом деле – позади меня напротив стены с венками вдавилось в стену большое зеркало. Рама у него была под стать всей обстановке агентства – черная, с тиснеными мрачными розами по краям. Продолжая тему черных цветов, в его глади, озаряемой пламенем свечей, отражались венки с противоположной стены. В центре отражений траурных букетов висел, не касаясь ногами пола, мой силуэт.
Я хмыкнула, и, замирая от ужаса, опустила кинжал на запястье, все глубже погружая в свою плоть. Это не я хмыкала, резала свою руку и капала кровью в опустевшую миску из-под сухих благовоний. И не я сказала что-то быстрое и злое, откинувшее Марысю к порогу.
Тут же забыла обо всем, когда сквозь черно красный дым, который выпускали свечи-змеи, увидела огромное, проявляющееся око. Удовлетворенно кивнула и трижды произнесла, слыша свой голос, будто со стороны:
– Ишет Занум! Моя сущность для тебя!
Кровью из миски начертила знак на зеркале. Казалось, я в салоне совсем одна. И Белль, и эльф Макс, и неожиданно ворвавшаяся Марыся волновали меня сейчас меньше, чем муравьи под ногами. Вроде как, наверное, где-то есть, но кого это заботит?
Задуло последние горевшие свечи, но и в полной темноте я видела все как днем и даже лучше. Взгляд проникал сквозь вещи и стены, и даже кожу. Ободранными тушами сейчас смотрелись низшие существа, имевшие несчастье встать на моем пути. Кости, обвитые веревками сухожилий.
– Алена, да как же… – шепот Марыси словно прозвучал у меня в голове, а не вне ее. – Алена, не засыпай!
Я вдруг почувствовала, как покрываюсь гусиной кожей, и, кажется, начинаю мелко дрожать. Это не нравилось мне другой, казалось чем-то постыдным и недостойным.
Но она все звала и звала «Але, Алена!», тревожила, доставала до самых печенок. Это я, я Алена, протестовала моя человеческая часть объятой демоном души. И я сделала единственно правильное, что могла. Разозлилась и принялась с усилием пропихивать в легкие холодный влажный воздух. Это помогало сопротивляться волнам красного и теплого пространства, давало шанс остаться в спасительной реальности. Я знала, что должна делать это: глубоко дышать, сбивая с ритма засасывающую в себя Вселенную. Она сопротивлялась, и это было довольно больно, в груди заныло, как после долгого изнуряющего бега. Но разгоняло окутавший мозги туман.
– Черт, она тащит нас в спирит! – Почти пролаяла в полном отчаянии Марыся. Звуки ее голоса доносились глухо, отдавались долгим эхом в голове.
То ли во сне, то ли в бреду, я увидела картину. Это было странное ощущение – все происходило здесь, среди траурных венков Белль, и в то же время – где-то далеко и не в самом деле, а на стыке двух реальностей. Там, где я никогда не бывала прежде, и никогда после (по крайней мере, очень на это надеюсь), не буду.
Лилу стояла на краю ночного леса, облаченная во мрак, её волосы развевались на ветру, как тени заблудших душ. Лица разглядеть сейчас было невозможно: вместо него клубился сгусток тьмы. Перед ней выгнулась в прыжке женщина-лисица с хитрыми и не по-звериному умными глазами, отражающими ненормальный черно-красный свет луны. Ни платья, ни макияжа, ни маникюра у первоклассного мастера. Только пушистый хвост, рыжие лапки в белых «носочках» и настороженные треугольные уши.
Их взгляды пересеклись.
Мир замер, а затем вдруг завращался с непостижимой для человека скоростью. Движение наполнило пространство материализовавшимися знаками и символами. В нем то вспыхивали какие-то огненные зигзаги, то испуганно метались размытые тени.
Лисица шевельнула острыми ушами. Она словно улыбалась – хитро, с прищуром. Я понимала, что на ее стороне был и весь этот лес, и природа сама. Но за спиной Лилу ощущалось нечто большее – бездонная ночь, переплетение тысячи миров, горячее дыхание стремительно сужающейся Вселенной. Чужой, незнакомой мне Вселенной. Черно-красной как порченая кровь.
С ее губ сорвались незнакомые слова, а с кончиков пальцев – шипящие искры. Сознание словно разделилось – одна часть меня хмыкнула «Да, ну…», а вторая знала, что так и должно быть.
Она ударила. Молния на мгновение озарила голые стволы деревьев, ушла в землю. Это было предупреждение. Та, которую я знала оборванной девочкой Марысей, усмехнулась, рыжее тело скользнуло плашмя вниз, потекло, как густая вода. Вороны вдруг жутким хором заорали где-то очень высоко, на мою голову посыпалась мелкая труха с деревьев.
Лисица исчезла, чтобы через мгновение вновь появиться перед Лилу, озаренной золотым светом.
– Аля, ну как же…
Горячие шипы прорывали кожу, росли стремительно откуда-то изнутри, кровь капала с них, крупно и обильно поливая землю. Я физически ощущала, как она течет и по моей коже, будто мы с Лейлой и в самом деле были одним целым, но я не чувствовала боли. И она, я это знала точно, тоже.
Поднятые древней энергией, закружились листья, превращаясь в вихрь, сплетались в сеть, небольшими, но довольно грозными смерчами плясали по покрытой сухим валежником земле.
Каждый раз, когда казалось, что лисицу уже безвозвратно накрыло темной клубящейся воронкой, Марыся выворачивалась и исчезала, оставляя легкий шлейф запаха листвы и дыма.
Снова закричали вороны, когда я, поймав дыхание, сосредоточилась. Незнакомая сила оторвала Лилу-меня от земли, понесла стремительным ночным видением, и даже лес замер в страхе перед этим зрелищем. Лисица, потеряв на миг поддержку природы, бросилась наутек, рассекая воздух, прыгая по сухим корням и поросшим зелено-ядовитым мхом камням.
– Аля! – крикнула она на бегу. – Не теряй себя, ты – не она. Найди себя, пока я держу…
Задохнулась, перекувыркнулась на бегу через голову и пропала, юркнув под корягу.
Но я видела ее сквозь предметы, которые потеряли сейчас свое физическое значение. И чувствовала… Ярость. Всепоглощающую ярость. Никто не мог перечить мне. Никто не имел права отнимать мое.
Эта мелкая рыжая тварь… Я видела, как она корчится под корягой, думая, что спряталась. Хватит мгновения сжать ее хитровыделанное пушистое тельце в кулаке, закончить раз и навсегда ее постоянное мельтешение и появление в самые неподходящие моменты.
Рука в сполохах черно-красного огня потянулась к коряге, под которой сжалась остроносая пигалица. На любую ее хитрость у меня был железный аргумент: сила тьмы мира этого и всех иных миров. Она необъятна, и эта тварь жива еще только потому, что в физическом плане приходится считаться с ограничениями. Все что нужно: окончательно перенестись из материи, клочья которой на последнем издыхании держит мелкий рыжий демон, в мир, где для меня нет никаких преград.
– Аля, – Марыся вдруг посмотрела мне прямо в глаза. Сквозь шершавое тело коряги. – Аля… – Смотрела так, словно бур входил в мягкую землю. Достигла взглядом дна и потащила оттуда… – Найди в себе отзвуки Лейлы…
Вскипела кровь, голова взорвалась. Эта черная демоница, черт ее знает, откуда она появилась на той самой горе, что «закровоточила и родила» ее, но сейчас Лилу ввинчивалась в мой мозг огромным сверлом, медленно, словно раздумывая, длила пытку снова и снова. Я понимала, есть только два пути: подчиниться, чтобы прекратить эту безумную боль, раствориться в ней или терпеть и сопротивляться.
И выбрала второе. Дышать, сбивая пульсацию Лилу. Теперь я знала, главное, соскочить с ритма, чтобы снова стать собой. Жалкой, несовершенной, ни единой клеточкой не похожей на древнюю богиню-демоницу, но земной и настоящей. Я уцепилась за воспоминания: Ника, Кит, ребята из отдела, Кристя. И Эшер, чтобы там ни было, Эшер и его «Лаки». Все самое прекрасное, и Лилу ничего не могла ему противопоставить.
Но она все меня не отпускала, и тепло-красное снова заливало мой мозг. Внезапно пришло понимание слов Марыси.
– Лейла, – крикнула я, получилось громко, но совершенно беззвучно.
Я не слышала своего голоса, но порывом снесло птиц с проводов и, кажется, где-то далеко грохнулся венок, висевший над дверью «Большой тишины», то ли наконец-то оторвалась окончательно хлопающая по стене вывеска.
– Мама, – опять крикнула я, выбрасывая последний аргумент, который при иных обстоятельствах никогда в жизни не явила бы на свет божий. – Мама, помоги!
Не знаю, слышало ли меня, то, что скрывалось в необъятной Вселенной дьяволицы Лилу, и вообще оставалось ли там хоть капля той, что когда-то родила меня. Только я скорчилась от того, что Лилу словно обожгло этим словом, резко почувствовала нашу общую боль.
Оно убивало и Лейлу, и Лилу, и меня вместе с ними – нас всех, чтобы стать чем-то новым.
Умереть, чтобы родиться. Мое призрачное тело выгнулось неконтролируемой дугой от боли, которой сейчас не было предела. Корчило в судорогах, стирая незначительные внешние различия между нами тремя. Дьявольский дух, мать и дочь. Мы становились единым. И кто сейчас окажется сильней, тот и будет властвовать в триединой личности.
Меня спасло только то, что на моей стороне была Марыся. А потом – очень слабо, совсем незаметно – но все же Лейла.
«Безумие», – пронеслось в голове, когда боль немного отступила.
Этого ничего не может быть.
Безумие.
И в это безумие ввалился, раздирая хрупкую грань между реальностью и навью, почему-то Мартын Лисогон. Тот, кто никак не мог появиться в спирите, но появился.
Он казался чрезмерно, до неприличия возбужденным, я и представить не могла, что когда-нибудь увижу его лицо настолько идиотски перекошенным. Глаза навыкате, волосы дыбом торчат на голове, рот раззявлен провалом в трехдневной небритой щетине. Я сначала и не поняла, что это Лисогон, пока не услышала голос. Единственный реальный голос в этом странном пространстве, похожем на дранное лоскутное одеяло.
– Нашел, – заорал Мартын, весь перекосившийся от какой-то животного азарта погони. – Догнал эту лису!
Сейчас он и сам был похож на дикую зверюгу.
– Шел от самых Омутов… – крикнул он победно. – Успел! Погоди… я спасу… помогу!
И что-то метнул в корягу, под которой Марыся уворачивалась от неземного гнева вышедшей из терпения Лилу. А потом еще и еще – каждую секунду какой-то из маленьких жутких топориков, которые он молниеносно доставал откуда-то с пояса, и их у него оказалось бесконечное множество.
Тонким человеческим вскриком раздалось из-под коряги, а затем – звериным визгом.
– Нет, Мартын, нет! – по-киношному закричала я, но он, если и услышал, остановиться уже не мог. Или не хотел. – Мартын, Марыся не…
Его лицо вдруг искривилось еще больше, он стал совершенно на себя не похож, а будто бы – первобытное чудовище, которое только что научилось стоять на двух ногах. Жуткий новый Мартын распахнул черный огромный рот, и от исторгнутого гудения пригнулись верхушки дальних деревьев. Где-то высоко захлопали гигантские крылья – судя по звуки, там, в воздушных потоках, парило нечто такой массы, что будь притяжение земным, ни за что не удержалась бы эта туша на крыльях.
Ноздри Лисогона раздулись, учуяв запах крови, и он упал на четвереньки, словно сам был лисом или волком, а, может, собакой. Нет, Мартын ни в кого не превратился, остался собой, но словно сошел с ума. Он кинулся туда, где плакала лисица, но через мгновение, будто снесенный ветром, кубарем откатился назад.
Из-под коряги метнулась рыжая тень, оглашая окрестности визгом, Мартын бросился за ней.
Когда они исчезли, воцарилась ужасная тишина.
– Алена… – робкий голос Белль донесся издалека, словно с трудом преодолевал невидимую преграду. – Алена? – неуверенно повторила она.
Я обвела глазами разгромленную комнату агентства, удивившись ощущению, что вижу ее впервые. Нет, не совсем так. Я знала все, что здесь могу увидеть, и в то же время – оглядывалась с жадным любопытством. Перевернутые стулья, покрытые сорванными со стены венками, завалившиеся на бок огромные неподъемные вазы для могильных цветов. Гипсовые и фаянсовые осколки вперемешку с сухими лепестками ароматической смеси, которую так заботливо расставляла по комнате хозяйка агентства. В углу, прислонившись к стене и охватив руками голову, раскачивался эльф Максим. Под носом у него пузырилась кровь.
Белль смотрела на меня издалека, с тревогой, я чувствовала и важность ее вопроса, и страх подойти.
– Это… я… – сказала, с трудом размыкая запекшиеся губы.
Почему-то я была мокрая – насквозь, до нитки. И меня била мелкая дрожь, руки ныли, сплошь покрытые мелкими царапинами, из которых сочилась кровь. Наверное, я сильно ударилась левой ногой, так как она распухла, а из прорехи в разодранной штанине виднелся посиневший кусок кожи. Очень плохо кололось в левом боку, такое ощущение, что в ребре трещина.
Закрыть в себе древнего духа оказалось физически больно.
– Не она? Не…
Я поняла, что Белль имеет в виду.
– Она во мне, – кивнула. – Глубоко запечатанная. Или растворенная. Кажется…
Прислушалась еще раз к своим ощущениям. Ну, да на первом плане все же это были мои чувства, эмоции и воспоминания. То, что касалось Лилу, воспринималось, как страшные сказки, с трудом доносящиеся из далекого детства. Ночь, кровь, пульс, страсть… Ненависть на грани любви. Все такое… чересчур. Сейчас это казалось мне ненастоящим. В мире, который я знала, не было места столь бешеной энергии, необходимой для полноценного проявления Лилу.
Вот для Марыси…
– А где Марыся? – я огляделась.
Вскрикнула, когда все тот же левый бок от даже такого легкого движения резанул по половине тела, боль горячей сталью стекла к лодыжкам.
– Она…
И тут я вспомнила.
– Мартын Лисогон! Он что, был здесь? В самом деле? Мне не пригрезилось?
Белль, скрывая дрожь в голосе, быстро кивнула.
– Он … Марыся держала Лилу, она не могла увернуться.
– Что?!
Через порог, куда Лилу откинула Марысю, тянулась темная дорожка. Крови?
– Что случилось?
– Он ее… Ранил. Сильно. Или еще хуже…
И вот тут мне захотелось броситься оземь и завыть. Марыся… Я и раньше не желала ей смерти, а сейчас, когда поняла, сколько она для меня, неблагодарной сделала…
– Алена, – Белль робко подошла и нависла надо мной огромной, но беспомощной скалой. – Может, все не так страшно? Она всегда так: прячется в глубокую нору, зализывает раны, а потом возвращается. Ты можешь идти.
Я кивнула, борясь с подступающими слезами. Истерика, крики, проклятия – это потом. Сейчас главное – найти раненую Марысю. Конечно, раненую, разве может эта хитрющая лисица позволить себя убить?
Дверь с шумом распахнулась, в проеме показалось нечто – в реальной полутьме мои глаза уже не видели так хорошо, как во время сеанса.
– Хвост! – торжествующе закричало вошедшее, и я поняла, что вернулся невероятно сияющий Мартын Лисогон. – Не догнал, но не бойся! Я не просто смог прищемить ей хвост! Теперь долго не протянет. Наверняка сдохнет под корягой.
И он, торжествующе подняв руку с чем-то рыжим, пушистым, окровавленным, помахал им.
– Сука, – сказала я, с ненавистью глядя ему в глаза. – Уйди, чтобы я тебя никогда больше не видела!