— Живите! Но если есть возможность прописаться в деревне или в другом городе, сделайте это поскорее! — сказал директор нехотя, как сквозь зубы.
Я вежливо его поблагодарил и стремительно покинул кабинет, чтобы Семён Михайлович не передумал.
Но и закрывать глаза на то, как воруют в столовой, я не собирался. Лишь нужно ещё немного опериться, прежде чем начинать борьбу со всеми этими проявлениями. Я и так беру очень быстрый старт. Как известно, спринтер никогда не пробежит в хорошем темпе марафонский забег. Вот и мне надо выбрать темп. Но и бороться надо! Если только не поссориться со своей совестью, честью и не плюнуть на те миллионы советских людей, которые в разной степени, но неизменно пострадали от катаклизмов — то спокойно жить нынче не получится.
А мне небезразличны те миллионы людей, которые вообще не родились, потому как молодые люди не хотели «плодить нищету». Рожать, когда в стране неустроенность, не хотели.
Предстоял ещё разговор с комендантом общежития, Колесниковым Петром Мироновичем, об условиях проживания. Но для этого он сначала должен выйти с очередного своего больничного.
По словам вахтёрш, Пётр Миронович был строгим начальником, но всегда ратовал, скорее, за совесть и справедливость, чем за добуквенное соблюдение правил и законов. Мне советовали с ним по-человечески поговорить, объяснить ситуацию. А ещё подсказали дать слово, что буду следить за порядком в общежитии. Если у меня будет получаться это делать, то «Костыль», как коменданта называли здесь, обязательно пойдёт навстречу.
Детство и юность — это самые жестокие возрасты. Ребёнок или юноша часто могут обидеть человека, особенно пожилого возраста, невзирая на его заслуги. Да они, собственно, и не замечают, как жёстко проходятся по окружающим. Отсюда и это обидное прозвище «Костыль». Как я понял, Петр Миронович не может ходить без палочки вследствие ранения. А то, что он часто на больничных, так это также следствие ещё одного ранения, но уже в голову. Осколок застрял у него рядом с мозгом — неоперабельный.
Так что я уже заочно уважаю этого человека. Уверен, что договоримся.
Тем временем окончательно утвердилось штатное расписание на следующий год, мне дали преподавать сразу три предмета: всемирную историю, историю КПСС, обществоведение. Предмет «советская экономика» будет идти факультативно. Так что предполагается, что у меня на учебный год будет нагрузка более, чем в тысячу двести часов.
Это две ставки! Учитывая, что дадут ещё и кураторство, а я ещё и сам хотел взять на себя пару кружков… Кажется, с работы я и вылезать не буду. Жалко, конечно, что не будет времени на отдых. Но это ещё полбеды — ведь А для некоторых дел, связанных с основной целью, такая моя загруженность может стать проблемой.
Но это не школа, здесь проблемы все решаются очень быстро, вплоть до того, что дальше буду позволять себе записывать уроки, но не проводить их. Я не хотел бы этим злоупотреблять. Но если на кону будет стоять, например, выступление на Комсомольской конференции либо проведение парочки уроков — я, конечно, выберу конференцию. Всё равно потом найду возможность и расскажу учащимся, как и за что нужно любить Родину. Хотя иногда бывает, что любить нужно не только за что-то, но и вопреки.
Загруженность будет такой, что еще нужно найти время для решения вопросов и своей безопасности. Что там за история с шубой? Угрозы эти, и всё из-за шубы?. Нет, тут что-то другое, и мне нужно в этом разобраться до начала учебного года. Вот послезавтра и нужно выяснить… Навестить этого Витька.
— Идиоты! Кретины! Фармазоны! — кричал Илья Федорович Рощин. — Фраера рассмотреть не смогли?
Старавшийся всегда и везде отыгрывать роль интеллектуала и франта, со своими подельниками из откровенного криминала Илья вел себя под стать бандитам. Нигде Илья не позволял себе ни слова фени, но тут, с уголовниками, считал, что нужно говорить доходчиво. Тем более, что он набрал в банду необразованных сидельцев, могущих только что кулаками да стальным пером размахивать.
— Илья, ну кто его знает? Другой тоже рыжий был, — оправдывался детина Мирон. — Подошли к дверям подъезда, спросили, он ли Чубайсов, да настучали… Легонько, самую малость.
— Подъезда? Парадной! Самую малость? Всю рожу разбили. Если Чубайсов-старший начнёт молнии пускать, то и нам прилетит, он мужик суровый, но мало знает про своего старшего сына, — сказал Рощин.
Могло бы показаться комичным, что относительно молодой, только четвертый десяток разменял, Рощин отчитывает теперь мужика в годах. Причем Илья был маленького роста, даже в свои молодые годы лысоват, со смешным курносым носом.
Миронову же было под сорок лет, но повадками — словно пятилетний. Зато, что нравилось Илье, поручения Павел Миронов, он же Мирон, исполнял в точности, нужно было только доступно сформулировать задачу.
