На следующее утро у нас был назначен термин в клинике «Hadassa». Меня должен был осматривать один из сильнейших специалистов мира. Я помню его имя… Ярон Илан. Термин был назначен на восемь утра. Я никогда не любила рано вставать, но это утро было другим… Именно «другим». Меня разбудила мама, которая как всегда нежно со мной говорила… и не только по утрам. Но что-то было не так. Меня все бесило и раздражало. Я не могла понять саму себя и причину своего поведения. Было такое странное ощущение, как будто просто не можешь контролировать ни себя, ни свои поступки, ни свои слова… Мама спокойно меня терпела, но я видела, как она расстраивается. Мне хотелось извиниться… но меня выводило из себя даже собственное искреннее желание попросить прощения у любимого человека, который второй раз в жизни проходил через настоящий ад. И самое странное, что мне хотелось плакать от того, что происходило у меня внутри. Мама думала, что я нервничаю из-за термина, но дело было вовсе не в термине. Дело было в том, что я понятия не имела, что со мной происходит. И мне хотелось спать, как никогда… Была еще одна причина, по которой я сходила с ума: 2 июля… мой термин… день рождения моего любимого брата.
Я помню огромную клинику, в которой я не увидела ни одного английского слова. Меня это бесило. Я помню, как мама пошла позвонить папе и Геночке и попросила меня чуть-чуть подождать. А у меня было только одно желание: найти какое-нибудь место, где я смогу поспать до того, как мама вернется. Головой я понимала, что спать нет смысла, что это просто глупо… потому что скоро термин. Но я все-таки пошла искать место, где смогу посидеть или полежать. Было абсолютно не принципиально, где спать… хоть на полу, как часто это делают люди в аэропорту. Мне так и не удалось найти подходящего места: меня абсолютно все не устраивало. Я заблудилась. Это взбесило меня еще больше. Я потеряла маму. И я отдавала себе отчет в том, что плохо соображаю… меня это пугало. Я поглядывала на стрелки часов, которые уверенно приближались к восьми, и злилась на себя, и на маму, от которой я сама куда-то ушла. Наконец-то мы встретились… Она была напугана, потому что долго не могла меня найти и тоже бродила кругами по клинике. Естественно, мама осталась во всем виноватой. Ее предложение что-нибудь поесть вызвало у меня очередной приступ агрессии…
В восемь часов нас принял профессор. Я помню его серьезное сосредоточенное лицо и взгляд. Помню стол в его кабинете. Мама сказала ему, что я говорю по-английски. Он задавал мне какие-то вопросы… элементарные. На все вопросы у меня был один и тот же ответ: «Простите, можно я немного посплю и потом отвечу?..» Я отдавала себе отчет, что сижу напротив человека, ради которого мы сюда прилетели, и говорю ему полную ерунду, но я не могла себя контролировать. Мне больше всего на свете хотелось спать. Он смотрел на меня испуганными глазами. На этом все закончилось… Я просто превратила его стол в школьную парту, подложила руки под голову, в очередной раз нелепо извинилась и решила поспать. Маме он потом сказал, что мое поведение можно охарактеризовать одним словом – «полукома».
Что я помню еще… это кровать в коридоре и белый потолок. Я не помню, сколько я там лежала – в памяти остался только цвет потолка. Мне казалось, что я лежу там вечно. Я дергала каких-то врачей, которые проходили мимо меня, и спрашивала у них, когда меня отсюда заберут. Они отвечали одинаково: «Как только освободится место в палате». Помню, какое облегчение я испытала, когда белый потолок начал мелькать перед моими глазами вперемешку с лампами. Меня везли в палату… Моими соседями оказались пожилые люди, каждого из которых от меня отделяла ширма… Периодически ширмы приподнимались, и я искренне порадовалась за соседку-бабушку, которая в свои во– семьдесят-девяносто лет была с идеальным маникюром и красным лаком на ногтях…
Помню бесконечные капельницы, уколы, трубки, катетеры, десятки англо– и русскоговорящих врачей, сестер, медбратьев… помню, как мне несколько раз пытались пробить трахею… помню жареную курицу и кока-колу… и контраст с украинским врачом из частного самолета, который не разрешил мне съесть сочное зеленое яблоко и с улыбкой на лице грыз его у меня под ухом… Помню высокую температуру: мне все время было холодно. Помню маму, которая от меня не отходила: она приезжала ко мне из гостиницы, в которой проводила несколько часов в сутки. Отель был расположен напротив Стены Плача… Помню, как она все время говорила по телефону… и я постоянно слышала Его имя… Гена… Геночка… Геночка… Геночка… Гена… Помню обрывки фраз: «Геночка сказал…», «Геночка договорился…», «Геночка сделал…»… Его имя. Вот, что было важно. Вот, что придавало моральных и физических сил и желание бороться. Потому что я знала, что Он борется за меня и не бросит меня. Потому что Он пообещал мне, что я вернусь. Потому что я Ему поверила. Потому что с Ним мой любимый папа, который тоже делает все возможное, чтобы я попала домой.
