Вид сомкнувшихся вокруг серых поверхностей не порадовал, я не сразу сообразил, где потолок, где стены, потому что как выяснилось башка почти лежала на плече, и мир располагался под непривычным углом. От того, что я никак не мог определиться в пространстве, сразу затошнило, но и это ощущение посодействовало возвращению в разум. Я постарался загнать мерзкое состояние куда-то за грань пробудившихся мыслей и почти преуспел.
Пол, стены. Всё серое и неприглядное, а моё несчастное тело не лежит, как здраво было бы предположить, а сидит на стуле, причём прикручено к нему, потому и не стекает рваной тряпкой на покрытие.
Я попытался глубже вздохнуть, на что рёбра отозвались болью, а желудок новым приступом тошноты, но справился и с тем и с другим.
— Хватит притворяться! — грохнул чужой голос.
Теперь заныли ещё и уши. Под черепом метался злобный зверь, долбя себе путь наружу. Чтобы разглядеть человека, пришлось прищуриться, со зрением тоже происходило что-то неладно. Передо мной стоял мужчина, крепкий плечистый, спокойный, из тех, кто бьёт по обязанности, а не удовольствия ради. Страшный.
— Я не притворяюсь.
Мысль оформилась, но изо рта вышла невнятным бормотанием, я сам его не понял.
— Где девчонка? — вновь загремел, вбивая в голову новые волны боли голос.
— Я не знаю!
Едва услышав вопрос и свой непроизвольный ответ, я вспомнил всё, то есть, мне так показалось. Нашу с Грейс спокойную счастливую жизнь, жуткие перемены, причину которых мы не сразу смогли понять, страх за Мышку, когда уяснили, что чужие люди и вампиры хотят отнять её, потому что мы не согласились отдать добровольно.
Я понял, что Грейс у них, потому что ведь её я видел там на крыльце дома Джерри, я сообразил, что её тоже сейчас пытают, выспрашивая опасные знания, и внезапно обрадовался единственному, что ещё смогло меня приободрить. Я не знал, где Мышь и что с ней сталось, поэтому не мог ничего выдать. Самая страшная пытка бессильна была причинить дочери вред.
Пусть истязают как хотят, даже превратившись в комок визжащей боли я не приведу врагов на её след. Моя малышка. Ей только восемь, но она же умнее их всех, в ней живёт то самое чудо, ради которого они и жаждут прибрать её к рукам, она справится там, где не сумели это сделать её заурядные родители.
Грейс. Радость мигом ушла, и я вновь оделся холодным потом страха. Если жену начнут пытать у меня на глазах, как я смогу её защитить? Что это за мир, в котором происходят такие ужасные вещи? Додумать не успел, возможно, к лучшему, физическую боль иногда проще перенести чем душевную. Мужчина вновь принялся методично меня избивать, не слишком сильно, явно не стремясь покалечить, лишь намереваясь вымотать, сломать, превратить в послушный инструмент поступающих сведений, а не бессмысленных воплей. Я понимал это, вероятно разум пытался найти какой-то выход из окружающего безумия, но боль лишала суждения здравости.
Не знаю, насколько внятно звучали мои ответы на их вопросы. Я бормотал какие-то слова уверенный, что не смогу ничем порадовать палачей. Кажется, их было двое, но уверенности в этом я не испытывал.
Иногда я куда-то уплывал, и когда голоса становились неразборчивы, а стены и пол мешались в однотонную кашу, я испытывал странный умиротворяющий покой. Меня вытаскивали, тыкая в бок разрядником. От электричества трясло, тело пыталось свернуться в клубок, но путы мешали. Кажется, я кричал, не помню, вполне вероятно, что допросчики пытались воздействовать на больной разум ещё и этим раздражителем.
Во второй раз я очнулся как-то основательнее что ли. Боль привычно вцепилась в тело и принялась его терзать, но тошнило меньше, а в голове плавали разрозненные и на первый взгляд вполне здравые мысли.
На этот раз я не сидел, а лежал на чём-то жёстком, руки и ноги двигались, хотя шевелиться слишком энергично оказалось и больно, и страшно. Я остерёгся. Голову поднять вообще не рискнул, огляделся так, усердно моргая, чтобы навести зрение на резкость.
Вокруг смыкались близкие стены, а если считать, что подо мной койка или нары, то рядом возвышался небольшой столик, я ощупал кромку пальцами и убедился, что сооружение крепкое, вполне даст на себя опереться, когда я решусь сесть.
Голова вяло кружилась, судороги и спазмы в теле почти не беспокоили, если не шевелиться, так и вообще можно было подумать, что дела мои не так и плохи. Откуда-то ползли тусклые неприятные запахи, но я не стал вникать в их суть, они-то как раз зла не несли.
Следовало оживать, сообразить где я и что ждёт в дальнейшем. О том, чтобы выбраться из злоключения я пока и не мечтал. С трудом, как древний старец или безнадёжно больной я медленно сел, спустив ноги на пол, вцепился для надёжности в край стола, точнее приделанной к стене полки, игравшей здесь эту роль. Мир опасно покачнулся, но почти сразу вернулся на правильное место. Я обнаружил, что избит не так страшно, как полагал вначале, а может быть, обманывал себя, не желая признать истину.
