Приехали мы после захода солнца, но пошли еще прогуляться вдоль городских стен. Луна была подернута дымкой, на земле темноту прорезали огоньки светлячков. На горизонте медленно двигался силуэт высоко нагруженной повозки. Не видно было ни ее хозяина, ни волов, слышался лишь скрип колес.
Утром все преобразилось. В нескольких шагах лениво колыхалось море, глаза болели от яркого света, зной был невыносимый. На берегу лежали три перевернутые на спину черепахи весом по центнеру каждая. Мясники приторговывали их у рыбаков. Люди столпились вокруг добычи, спорили, размахивали руками, то притрагиваясь носком ботинка к панцирю черепахи, то ставя на него ногу. Рыбаки делали это любовно, мясники — пренебрежительно.
Головы черепах были беспомощно откинуты назад. Даже приговоренный к смерти человек не выглядел бы более жалостно. В таком положении он кричал бы, проклинал, может быть молился бы. Но черепахи безгласны, тяжелы, беззащитны, а если они и ударяют себя лапой по белому панцирю на брюхе, то никто этого не замечает. Напряженная шея не может приподнять голову, горло трепещет, глотает воздух, взгляд как бы просит смерти. Кончайте, режьте наконец…
Солнце поднимается, жара усиливается, а люди, не снимающие ног с панцирей черепах, не могут договориться.
Справа от моря находится старинное кладбище. Воинственные португальцы хоронили здесь, у стен крепости, своих мертвецов. Потом на Цейлон пришли голландцы. Монополия на корицу сулила такие доходы, что даже эти расчетливые люди готовы были сражаться за нее с оружием в руках. Они осадили крепость, а когда у них кончились ядра, заряжали мортиры обломками надгробий с могил мертвых португальцев, чтобы обстреливать ими живых.
Крепость и монополию они в конце концов захватили и прекрасно реорганизовали то и другое. Вплоть до появления еще более упорного торгового конкурента — Англии — Джафна была главным опорным пунктом голландцев на Цейлоне. Британцы осады не вели, они применили вместо мортир дипломатию и стреляли вместо надгробных камней маленькими кусочками золота. Взятки оказали свое действие, и крепость в Джафне они получили неповрежденной.
Крепость эта могуча и даже при солнечном освещении мрачная и строгая. Камень темный, окружающие крепость рвы наполнены водой, словно с 1680 года — даты, выбитой над воротами, — ничего не изменилось.
Стоящие перед стенами деревянные бараки, в которых живут цейлонские солдаты, обозначены буквами и окружены колючей проволокой, как в концлагере. Площадь посреди крепости не так велика, как в Терезине[5], но вполне импозантна. На ней высится голый, неуютный протестантский храм с крестовым фундаментом, построенный в 1708 году. Алтарь не сохранился, остались лишь кафедра и хоры. Над ними кто-то щебечет… Что это за птицы?
— Вэвал, — смеясь, объясняют солдаты. Оказывается, здесь гнездятся тысячи нетопырей.
Пол вымощен голландскими надгробными камнями, более поздние — английские — использованы для стен. Умирали здесь и дети («Младенец двадцати дней от роду»), и высокие сановники («Капитан, тридцати девяти лет»). Эти люди заехали так далеко от Европы, чтобы тут найти смерть, для этого они пробирались вокруг всей Африки, влачили здесь существование без телеграфа, без свежих новостей, затерянные в жарких странах, измученные лихорадкой, опираясь лишь на грубую силу, лишь на страх… Каково было им умирать?
Покуда жилось, жили сурово. Церковь, направо от нее лестница, ведущая к цитадели, где стоит массивная виселица. Ее не сбили из бревен, как обычно делают, она гораздо солиднее — голландцы все делали солидно. Четыре кирпичных столба, над ними навес, а меж ними бревно для петли. Виселица была видна издалека, со всех концов Джафны.
Джафна видела португальцев, голландцев и англичан. Этот шумный город показался нам более веселым, чем остальные. Театр был переполнен девочками с косичками и точкой на лбу, в белоснежных блузках, рубашки мальчиков тоже сверкали чистотой. А во время вечернего представления родители веселились так же искренне, как их дети.
Среди дня мы видели перед индуистским храмом танцоров. Лбы их были выкрашены желтой краской, у одного над головой было что-то вроде балдахина из павлиньих перьев и блестящих украшений. Все они жаждали сфотографироваться. Вообще на Цейлоне создавалось такое впечатление, что люди обидятся, если их не беспокоить фотографированием. Они охотно становились перед объективом и улыбались, показывая все наличные зубы.
И мы здесь повеселели. Нам удалось вырвать минуту для купания, и нас отвезли на прекрасный пляж. Рассказывали, что кто-то переплыл оттуда многокилометровую полосу, отделяющую пляж от Индии. Мы это делать не пытались, у нас было слишком мало времени.
Мы предпочли осматривать берег, изобилующий кораллами и раковинами. Чуть подальше начиналась вереница пальм «пальмира», из плодов которой делают… угадайте, что?
