– Не жалуюсь.
– Тут надобно не прогадать.
– Дон Лопес был член муниципального управления. Подарил корзину белья и полусапожки. Но он обиделся на меня, что я угорела.
– Подарки не забрал?
– Вот и сразу видно, что ты деревенский. Кто же подарки забирает? Еще один – пожилой уже. Звать забыла как, неименитое лицо.
– Поношенный старикашка?
– Вместо старого горшка всегда можно новый купить. Был школьник – мальчонок. Беленький, хорошенький, как жемчужинка. Но это все не то, не то. Такой один явился… Франсиско де Умильос. Свежий, как подорожник. Хотя немножко дерзкий… Это даже пускай. Шагает по комнате – все звенит в нем. Но я его стыжусь. Давно хочу тебя спросить. Если по чистой совести, вот этот Дон Кихот, он ведь был помешанный?
– Если положа руку на сердце, то, разумеется, у него были не все дома. Но иной раз ему случалось говорить такие правильные вещи, что и сатана лучше не скажет.
– А если он был такой головастый, что же он так обнищал?
– Это верно, землицы у него было – волу не развернуться.
– Да и одевался он, помнится, так, что разве конюху пристало.
– По правде говоря, у него был прикрыт только зад да перед.
– Говорят, что обувь он чистил сажей, а зеленые чулки штопал зеленым шелком.
Санчо разозлился:
– Да будет тебе известно, девица, что удобства, роскошь и покой созданы для сытых столичных жителей. А для странствующих рыцарей созданы только бедствия, тяготы и лишения. Да, они бедны. Но деньги и не нужны им! На постоялых дворах они никогда не платят за ночлег. Ибо все обязаны оказывать им радушный прием!
– Любопытно, за что же это такая привилегия?
– А за то! За неслыханные муки, которые они терпят, защищая слабых и обездоленных денно и нощно, в стужу и зной, пешие и конные, алчущие и страждущие и не защищенные ни от каких стихий!
– Подумать, что все доставалось на его долю, и он был вынужден терпеть… Тощий Алонсо Кихано!
– Хотя письмо, которое он сочинил для тебя, он подписал не так. Твой до гроба Рыцарь Печального Образа. Он знал, что ты все равно не умеешь читать.
– Зачем же он тогда писал?
– Это трудно понять.
– А письмо-то где?
– Письмо у меня. Только письмо и осталось на память о нем.
– Давай сюда.
– А тебе-то зачем? Все равно ведь ни слова не поймешь.
– Мне написано, мне и отдай.
– С условием вернуть.
– Там видно будет.
Санчо неохотно достал из своего дорожного узла старый, желтый листок бумаги, отдал ей. Альдонса смотрела в письмо.
– А подпись где?
– Где подпись, внизу.
– Вот это, наверно. «Твой до гроба Рыцарь Печального Образа».
– Как раз шесть слов.
– А надо пять. Твой до гроба Рыцарь Печального Образа.
– До гроба, – может быть, это два слова?
– Что ты!
– Должно быть, ошибся. Он отдал мне это письмо только перед тем, как испустил дух. Не умирайте, говорю ему. Послушайтесь моего совета. Это глупость со стороны человека – взять да ни с того ни с сего помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски. Вставайте-ка, одевайтесь пастухом – и пошли в поле, глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную донну Дульсинею, а уж это на что бы лучше!
– А он что?
– Не захотел.
– Все-таки не захотел.
Альдонса разглядывает письмо.
– Надо кого-нибудь попросить, чтобы прочитали, – сказал Санчо.
– Зачем, он ведь не для того писал, чтоб я читала. Я и не прочитаю. А что я буду думать – это уж мое дело.
– Даже лучше. Что хочешь, то и думаешь.
– Что хочу, то и думаю. Кому какое дело.
– Кого бы он ни встретил на своем пути, он тут же требовал: «Все, сколько вас ни есть, – ни с места, пока не признаете, что, сколько бы ни было красавиц на свете, прекраснее всех Дульсинея Тобосская!» Если же кто-либо с ним не соглашался, тех он вызывал на смертный бой!
– Ну, подумай, Тощий Алонсо Кихано! – не переставала поражаться Альдонса.
С улицы послышались голоса. Там ругались. Какая-то девица пыталась войти в дом, но Тереса ее не пускала.
– Пустите меня, я только посмотрю и уйду! – кричала девица.
– Никто сюда не заходил, – сказала Тереса.
– А мне сказали, что сюда вошел Санчо Панса! Санчо Панса из Ламанчи вошел в этот дом! И тут он сидит!
Девица нарочно кричала, чтобы ее было слышно в доме.
– Я пропал. Это моя дочь Санчика, – сказал Санчо.
– Не знаю никакого Санчо! – кричала Тереса.
– Санчо, отзовись! Я знаю, что ты здесь! – кричала девица.
– Никого тут нет, здесь живет одинокая дама!
– Мне известно, кто тут живет! Одного окрутила, теперь взялась за другого!.. Санчо, у тебя семья!
– Всю улицу поднимет на ноги. Впусти ее, Тереса, – сказала Альдонса.
Войдя в комнату, Санчика сказала против ожидания тихо:
– Батюшка, домой.
– Здравствуй, Санчика, здравствуй, дочка, – подхалимствуя, сказал Санчо.
Он направился к ней, чтобы успокоить и задобрить, но Санчика, не дав ему подойти, завизжала.
– Не надо, Санчика, успокойся, девочка, – ласково сказала Альдонса.
